Уважаемые читатели сайта
«Дом Грибоедова»!

Зарегистрировавшись на сайте, вы получаете ряд преимуществ:
1. Вы можете писать отзывы к публикациям.
2. Вы можете получать уведомления на email о новых отзывах к интересующим вас публикациям.
3. Вы можете ставить оценки отзывам других пользователей.

Вход на сайт

Забыли пароль?





Регистрация

11 октября 2021
 

Праздник каждый день

Литинститутские были
Александр Семенов

Часть 1
 
 

В изложении Володи Яковлева по прозвищу "Большой" эта история звучала так:

Учился некогда в институте парень по имени Амарсана, который рассказывал, что в юности он, якобы, был спортивный гимнаст. Порой, достигнув определенной стадии подпития, Амарсана вылезал в окно и подтягивался на подоконнике, очевидно, желая продемонстрировать присутствовавшим свою спортивную форму. Все уже настолько привыкли к этой его причуде, что не обращали внимания. И вот однажды, как обычно, сидела компания, Амарсана, как обычно, подтягивался на подоконнике и вдруг — сорвался. Ребята услышали только вскрик, видят — нет человека, за окном темно, ничего не разглядеть, поздний вечер, шестой этаж, что могло от него остаться?

В общем, сели ребята и задумались, что делать. И решили: а давай промолчим! Мало ли откуда он мог упасть, скажем, что его с нами не было, а то начнут еще на следствие таскать, из института выгонят… Промолчим!

Сидят, значит, пьют дальше, уже за упокой души безвременно почившего гимнаста. Проходит минут пятнадцать, раздается стук в дверь. Открывают — Амарсана! Целый и невредимый, только протрезвевший. Говорит:

— Мужики, похмелите!

Оказалось, в это время внизу какая-то женщина выгуливала собаку. Большую такую, породы дог. И незадачливый гимнаст упал прямо на собаку! Та, естественно, сразу сдохла, а ему хоть бы хны…

(В легендах общаги еще фигурировали оставшиеся при собачьем трупе тапочки душегуба, по которым пострадавшая собачница долгое время пыталась установить душегубову личность...)

Вот такая история.

В другом изложении — Володи Турапина — выходило, что на собаку упал именно он. Кто из них прав, мне неведомо. Во всяком случае, Володя Большой говорил, что Турапин, да, тоже падал (сорвался с пожарной лестницы, когда пошел ночью за водкой). И упал на деревья, и от деревьев уже спружинил на землю, потерял сознание, очнулся в морге от холода и ушел.

Вот такие дела.

 
* * *

Самая забавная трудовая книжка, которую я видел в своей жизни, была у Ивана Новицкого. Копию этой книжки мне показывал Саша Жилин. Напечатанная с минимальным интервалом с двух сторон стандартного машинописного листа (представляете, какого объема был оригинал!) она целиком состояла из однообразных записей типа "Принят такого-то числа в такой-то кинотеатр художником-оформителем", и буквально через пару дней: «Уволен по причине творческой несостоятельности». А в конце этой книжки была графа "Правительственные награды". И там было написано: "Лауреат премии имени 50-летия завода Ростсельмаш. Награжден премией в размере 10 рублей".

Как выразился Жилин, "Ивану на водку дали".

* * *

Кто-то однажды заметил, что стоящий во дворе института памятник Герцену очень похож на Ивана Новицкого. Такой же плотный, с животиком, бородатый, с большим лбом… У нас (у меня, Жилина и Романенко) сразу же возникла идея надеть на памятник знаменитую засаленную лыжную шапочку Новицкого. С этой целью во время какой-то лекции Жилин усиленно отвлекал внимание Ивана, между тем как я выкрал из его пальто, висевшего на спинке стула, пресловутую шапку.

Однако, воплотить в жизнь эту идею нам так и не довелось, поскольку Жилин (самый среди нас высокий человек) вскоре отчего-то остыл к этой затее, а мы с Романенко просто физически не смогли бы дотянуться до головы памятника.

Вместо этого я решил сделать маску Новицкого. Вырезав из плотного картона "голову" приблизительно Ваниного размера, я попросил нарисовать лицо Романенко (в детстве учившегося в художественной школе). Нарисованный Романенкой "портрет" был исполнен в весьма профессиональной манере, но почему-то совсем не походил на Новицкого. Тогда я сам вооружился карандашом и резинкой и стал править рисунок… В итоге, портрет выглядел уже не столь профессионально, но зато стал очень похож на "оригинал".

Затем возник вопрос, где найти резинку для маски. В ту пору, поменяв несколько комнат, мы жили на третьем этаже, отведенном для заочников и по этой причине пустовавшем часть года. Иногда там селили приезжих писателей, которым не нашлось места в гостинице. В данное время в комнате напротив обитала некая дама впечатляющих габаритов. И вот как-то утром, зайдя в умывальную, мы с Романенко увидели сохнущие на бельевой веревке две пары трусов гигантского размера. Ничтоже сумняшеся, я снял трусы, вытянул резинку и забросил их куда-то в угол. Приклеил резинку к картонке, просверлил дырки в глазах, и получилась настоящая маска, которую я повесил на радио. Не успел я проделать все это, как в комнату вбежал хохочущий Романенко, танцуя на манер тореадора со второй парой гигантских трусов…

Надо сказать, что Романенко часто по вечерам ходил в гости к девушкам с нашего курса пить чай, постоянно искал сахар с этой целью… И вот в тот вечер, возвращаясь из очередных "гостей", в полутемном коридоре он увидел прислонившуюся к дверному косяку внушительную фигуру. Когда он проходил мимо, фигура испустила шумный вздох. Испуганный Романенко скрылся в комнате, едва сдерживая шаг (в более поздних рассказах он говорил, что "побежал").

А маска с тех пор постоянно висела на радио в нашей комнате, вызывая то смех, то неприязнь у наших общих знакомых («Почему на радио? Вы хотите сказать, что советское радио — это Новицкий?» — юморили ребята). Однажды Новицкий даже пытался ее стащить («А, это мое, это я возьму!»), и мне пришлось гнаться за хохочущим Ваней… В общем, всякое было.

 
* * *

Кроме маски Новицкого, в нашей комнате были еще два "художественных изображения" на данную тему.

История первого такова. Поначалу мы планировали, что маску нарисует Костя Кравцов, и с этой целью пригласили его в комнату. Для разминки Костя решил сделать набросок на обычном листке бумаги. Однако, покорпев пару минут, со смехом отодвинул листок и ушел. С рисунка на нас глядел мужик с хитрым прищуром глаз, похожий скорее не на Новицкого, а на волосатого Ленина. Саша Жилин напечатал на машинке следующую «табличку»: "Константин Кравцов. Портрет современника. Карандаш, бумага. Собственность комнаты 321". Затем он приклеил табличку к Костиному рисунку и повесил его на стену.

Идея второй картинки принадлежала Виталию Пуханову. В ту пору в общежитии ходил по рукам номер журнала "Юность" со статьей про художников-"митьков", где были их рисунки ("Митьки приносят Ван Гогу свои уши", "Митьки отнимают пистолет у Маяковского: «Это не выход!»"), увидев которые, Виталик стал придумывать вслух подобные темы: "Митьки насилуют N!" (имея в виду одну нашу однокурсницу), "Новицкий отдает свою кровь Кравцову!"…

— Костя, вы будете братья! — со смехом хлопал он Кравцова по плечу.

Я воплотил эту идею в жизнь, нарисовав Костю, лежащего в постели со скорбным лицом, и Новицкого (в лыжной шапочке и растоптанных кедах), подходящего к нему, протягивая руку с закатанным рукавом, будто намереваясь сдать кровь. Подпись под рисунком так и гласила: "Новицкий отдает свою кровь Кравцову". Позднее Арсений присовокупил к нему свой "Комментарий присяжного искусствоведа А.Янковского к живописи (графике) Саши Семенова: Иван Новицкий отдает свою богатую алколоидами кровь К.Кравцову, находящемуся в состоянии абстиненции (с глубокого похмелья)".

Прочитав который, Новицкий пробормотал что-то типа "кому что снится", а Костя Кравцов однажды обиженно уговаривал меня:

— Да сними ты этот рисунок! Не возьму я его кровь... Ни под каким видом…

 
* * *

Коля Шипилов в ту пору был уже маститым, известным писателем. Окончив ВЛК (Высшие литературные курсы), он на многие годы застрял в общежитии, где женился по очереди на двух наших однокурсницах: Марине Диордиевой и Тане Дашкевич.

Как-то я сидел у них в гостях (у Тани с Колей), в комнате, уставленной корзинками с цветами и клетками с маленькими зелеными попугаями, постоянно свистевшими наперебой, отчего создавалось впечатление, будто ты находишься в каком-то тропическом бунгало. И заходит Лена Зуева, которая начинает жаловаться на то, что у нее в комнате творятся странные дела. А именно: пропадают вещи (в основном посуда — вилки, ложки…), которые потом появляются снова, но уже в использованном виде (погнутом, поцарапанном и пр.). Лена сильно подозревала, что в роли барабашки выступает Новицкий, у которого, возможно, с каких-то незапамятных времен мог иметься ключ от ее комнаты, и просила Шипилова дать ей "ловушку для воров".

— А что это за ловушка? — полюбопытствовал я.

Оказалось, что Колю, как человека зажиточного (он часто печатался и получал, наверное, неплохие гонорары), порой обкрадывали — тащили из комнаты и деньги, и одежду, и дефицитные продукты. И вот, когда это ему изрядно надоело, он купил на рынке специальную "ловушку для воров" — красивую иностранную банку с этикеткой, наводившей на мысль, будто в ней содержится какая-то дефицитная и вкусная штука. Однако, стоило вору открыть банку, как на него выплескивалась несмывающаяся краска ярко-красного цвета. Впрочем, Шипилов дал маху, проговорившись некоторым близким друзьям о том, что он приготовил ворам сюрприз, после чего кражи сами собой прекратились (в общежитии поговаривали, что именно друзья-вээлкашники его и обворовывают). А банка эта стояла-стояла в шкафу, пока однажды он, убираясь в комнате, не вынес ее на кухню…

— И представляете, — со смехом хлопнул Коля себя по коленям, — вдруг вижу, Айдар Хусаинов, добрейший человек, ходит с лицом, испачканным краской, сам смеется, пытаясь отмыться, а она ведь, краска-то, несмывающаяся! Ничем ее не отмоешь, потом только, через несколько дней, сама сойдет…

В общем, оказалось, что опоздала Лена, не было уже у Шипилова "ловушки". Мы посмеялись, что было бы забавно увидеть Новицкого с красной бородой, и расстались.

Позднее, встретив Ивана, я рассказал ему о подозрениях Лены.

— Боже мой, боже мой… — растерянно забормотал Ваня.

Не знаю уж, успокоился барабашка или нет, но больше на эту тему я ничего не слышал.

* * *

«Куртуазный маньерист», толстый и рыжий Костя Григорьев как-то показывал мне газету, которую ему прислали из родного города в Казахстане. Там были напечатаны его стихи, предварявшиеся небольшим предисловием: "Мы помним, как впервые в нашу редакцию пришел коренастый, рыжеватый подросток…"

— Ну, на фиг они это написали? — со смехом сокрушался Костя.

А для первой поэтической публикации Сергея Соколкина в журнале "Урал" написал предисловие Лев Ошанин. Начиналось оно так: "Породистого щенка узнают по лапам…"

— Сам щенок! — ворчал Соколкин.

Еще более нелепое предисловие сопровождало рассказ Рашида Ишниязова в сборнике "Отвал", изданном в якутском городе Мирный. Представляя столичного автора, там написали: "Рашид Ишниязов — одно из щупалец «Отвала»…"

Рашид его философски не комментировал.

* * *

В комнате Арсения в застекленном шкафу стоял его портрет, написанный Димой Вересовым в форме графического стихотворения в прозе. Представьте себе: овал (нарисованный синим фломастером и приблизительно напоминавший Арсениевский фас), заполненный машинописными строчками примерно следующего содержания: "Пиво! Это божественный напиток! О, я люблю пиво! Только красные пидорасы не любят пиво! О, пиво! О! О! О!" (В оригинале вся эта ода пиву была, разумеется, гораздо многословней и красочней.)

[Примечание: "Красные пидорасы!" — это было любимое ругательство Арсения, применявшееся им по всякому поводу и без повода. Вероятно, ненависть к Советской власти передалась ему от родителей, сидевших в сталинских лагерях.]

Мне лично показалось, что портрету не хватает главной детали — большого Арсениевского носа (возможно, его стоило бы запечатлеть красным фломастером). Впрочем, портрет был и так хорош.

Другое графическое стихотворение, автором которого был Виталий Пуханов, висело в моей комнате. История его появления такова:

Однажды Виталик зашел ко мне и сообщил, что только что сочинил стихотворение. Взяв листок бумаги, он изобразил следующее:

 

После чего пояснил:

— Левая сторона — это внутренний голос, говорящий: "Сла-аб человек, сла-аб человек…" (Тихо так, со слезой.) А правая часть — голос внешний, он говорит: "Ы-ы-ы! (С надрывом.) Слаб человек!"

Виталий столь артистично изображал голоса, что я засмеялся. Он вопросительно посмотрел на меня. Я сказал, что стихотворение мне очень нравится, и повесил его на стену.

Спустя пару дней я усовершенствовал этот шедевр, приклеив в правом нижнем его углу этикетку "Жигулевского специального пива", что очень развеселило автора и было полностью им одобрено.

 
* * *

Первый стишок про Рашида Ишниязова придумали Костя Кравцов и Виталик Пуханов:

Вот приходит к нам Рашид,
Весь он звездами расшит.

(Никаких звезд ни на одежде, ни на самом Рашиде, конечно же, не имелось, и строчка эта возникла, вероятно, в качестве необходимой для поэзии доли абсурда и рифмы к имени героя.)

Второй стишок сочинили Дима Вересов с кем-то еще, и назывался он "В ожидании Рашида, ушедшего в таксопарк за водкой":

Бежит Рашид, земля дрожит,
И весь он звездами расшит,
И весь он пулями прошит.
Но все равно бежит Рашид,
Забыв, что пулями прошит.
Трепещет мир, трепещет жид,
Земля дрожит, Рашид бежит,
И таксопарк пред ним лежит…

По словам Вересова, в первоначальном варианте это было крупное эпическое произведение, целая поэма, сочиняя которую, они исписали большой лист бумаги, но впоследствии бумага потерялась, и в памяти авторов и в студенческом фольклоре уцелел лишь данный фрагмент.

Третий стишок придумал Ваш покорный слуга и звучал он так:

В одном Рашиде Ишниязове
Сошлись все братья Карамазовы.

Всеобщий любимец Рашид был хорошей мишенью для подобных шуток, поскольку никогда не обижался, а, наоборот, начинал хихикать, глядя на читающего изумленными большими глазами.

* * *

Самым гениальным "шпаргальщиком", которого я видел в своей жизни, был Рашид Ишниязов. Случай понять это мне выпал на экзамене по введению в языкознание, который принимал Сиромаха — высокий, седоватый холостяк с внешностью рафинированного интеллигента минимум в десятом колене, как говорили, живший с мамой и слывший за педанта.

В общем, дело было так:

Взяв билет и прочтя его содержимое, я, как это порой бывает, узнал, что ничего не знаю. Сел и начал думать, как же выкручиваться. И тут я увидел, что справа, в соседнем ряду, сидит Андрей Спиридонов, а в столе перед ним, на внутренней полочке, ровными стопками выстроена целая батарея шпаргалок. Но не успел я подать сигнал бедствия, как Спирьку вызвали отвечать, а в аудиторию вошел и сел на его место Рашид Ишниязов.

— Рашид! Рашид! — шепотом позвал я его.

Рашид повернулся ко мне, оттянул пальцами уголки глаз, наводя резкость (он был слегка близорук, но не носил очки) и улыбнулся, узнав меня.

Я украдкой, на пальцах, объяснил ему номер выпавшего мне билета и глазами указал на залежи спасительных шпаргалок. Рашид заглянул в стол, схватил в охапку лежавшие там шпаргалки, вывалил их стол и принялся в открытую разгребать всю эту кучу в поисках нужного билета. Оторопев от подобной "демаскировки", я взглянул на Сиромаху. Сиромаха сидел, откинувшись на спинку стула и глядя на Рашида выпученными глазами, челюсть его изумленно отвисла… Не обращая на него ни малейшего внимания, Рашид нашел нужную шпаргалку и решительно протянул ее мне.

Сиромаха ничего не сказал. Да если бы и сказал, я думаю, Рашид ни капельки бы не смутился, а, наоборот, стал бы возмущаться: "Подумаешь, ерунда какая!", "Да что в этом такого?" и т.п., так что сам Сиромаха, в конце концов, стал бы выглядеть виноватым за то, что он такой мелочный зануда.

Короче, экзамен я сдал на "четверку".

* * *

Однажды, во время "колхоза", Арсений поспорил с девушками на какую-то тему и проиграл спор... Ставкой в этом споре был обед Сиромахи. И вот, Арсений во время обеда подошел к Сиромахе, извинился и забрал его обед... После чего, разумеется, принес Сиромахе свой обед под аплодисменты... Сиромаха улыбнулся.

* * *

В то время в институте, во многом под влиянием книги В.Шинкарева "Максим и Федор" (вообще-то, ее впервые привез в общежитие и популяризовал Ваш покорный слуга), была весьма модной тема учителя и ученика. Рашид считался учеником Пуханова. Про первую его повесть "Эгоизмы во сне" так и говорили: "Это Пуханов, впрочем, хорошо написанный". Случалось, что и Рашид мог кое-чему научить Виталия. Так однажды он рассказал ему про Крабовидную туманность, после чего Пуханов написал стихотворение "Крестьянин, сей земную малость и смыслом душу утруждай, но Крабовидную туманность не обижай…" Известный анекдот "Про Рашида", сочиненный Пухановым, также во многом заслуга самого Рашида, придумавшего последнюю ключевую фразу. Звучал он примерно так:

"Однажды утром проснулся Рашид Ишниязов и начал мыслить. Но мыслил он очень примитивно. "Почему я так примитивно мыслю?" — подумал Рашид Ишниязов в недоумении. И тут он понял, что мыслил на малознакомом ему французском языке".

Со временем, однако, Рашиду самому захотелось иметь ученика. И однажды он радостно сообщил мне:

— Знаешь, Саша, как у Максима был ученик Федор, так и у меня появился ученик — Митька!

Поначалу Рашид, наверное, действительно оказывал сильное влияние на Митьку, работавшего тогда дворником, а позднее тоже поступившего в наш институт. Но со временем положение несколько изменилось, и однажды ребята со смехом рассказывали, как встретили очень грустного и трезвого Рашида, пожаловавшегося им, что он получил из дома деньги, а ученик Митька отобрал их, чтобы "учитель" не пил.

* * *

Ирония Рашида имела весьма своеобразную форму. Так некоторых знакомых он величал по имени-отчеству — вероятно, в качестве некоего "теста на самодовольство". Если человек воспринимал это как должное, то обращение закреплялось за ним. Виталия Пуханова он называл "вождем и учителем" — разумеется, с долей скрытого ехидства, чего Пуханов не замечал.

— Вождь и учитель, ведь любит тебя народ! — временами восклицал он, проводив из их квартиры очередного гостя, очарованного пухановским обаянием.

— Так ведь и я его люблю! — расцветал Пуханов.

Узнав об этом, я сразу представил себе Рашида и Виталика, едущих в общественном транспорте (например, в метро).

— Вождь и учитель, выходить пора! — говорит Рашид.

И оба выходят с серьезными лицами, оставляя в недоумении окружающих сограждан.

Когда я сообщил об этом Рашиду, он посмеялся и сказал:

— Ну, не до такой же степени…

Впрочем, вскоре я "расколол" Рашида, выпытав, как же его самого звать по отчеству.

— Ибрагимович, — смущенно признался он.

По аналогии мы тут же вспомнили (и немножко спели) известную песню группы Queen про "Мустафу Ибрагима".

С той поры в наших компаниях его тоже стали величать по имени-отчеству — Рашидом Ибрагимовичем.

* * *

Виталий Пуханов рассказывал, что вернувшись домой из армии, он ходил какое-то время в армейской шинели — по той причине, что ему было просто нечего больше надеть. В киевских литературных кругах кое-кто начал даже посмеиваться, за глаза называя его "Грушницким".

В Москве он, однако, обжился, обзавелся более-менее приличной одеждой, а проработав пару лет продавцом в киоске, стал человеком вообще зажиточным (по студенческим меркам). Но чем больше он "богател", тем большим живым укором становился в его глазах друг Рашид, гулявший в страшнейших ботинках из "гуманитарной помощи", в чужих штанах и в куртке, пожертвованной ему каким-то сердобольным приятелем. И вот однажды Виталий решил сделать доброе дело и сообщил Рашиду, что хочет подарить ему зимний тулупчик.

— Заячий? — воскликнул Рашид, расцветая своей неподражаемой улыбкой, сочетавшей одновременно и растроганность, и понимание, и ехидство. В такие минуты взгляд его смеющихся глаз становился особенно пронизывающим, повергая собеседника в большое смущение.

В дальнейшем Рашид описывал два разных варианта реакции Пуханова. Согласно первому из них, Пуханов ничего не понял, поскольку группу "Любэ" он не слушает. Согласно же второму, Виталик аж вздрогнул (так как Пушкина он все же читал) и стал уговаривать:

— Хороший тулупчик, возьми его, Рашид…

Спустя какое-то время я имел возможность наблюдать Рашида идущим по коридору общежития, увлеченно беседуя с какой-то девушкой. Знаменитый тулупчик (историю которого он уже успел поведать всему институту) сидел на нем замечательно.

* * *

Двух моих друзей и однокурсников Арсения и Рашида исключили из института на 2 курсе. Оказалось так, что и я поучаствовал в этом, хоть и невольно, о чем до сих пор жалею.

Стояла осень 1988 года, когда студенты, отдохнув на летних каникулах, начали приезжать в общежитие…

Однажды мы с Арсением купили, как обычно, ящик пива. Пили, пили… Арсения, как это порой бывает, потянуло в сон. Я сложил оставшиеся бутылки (штук 10) у него в шкафу и ушел, заперев комнату со спящим Арсением (мы с ним постоянно тусовались вместе, и у меня был свой ключ от их комнаты).

В то время я поселил у себя «киевского панка» (как мы его называли) Тараса Липольца, только что поступившего в институт. И вот, уже глубокой ночью, мы бродили с Тарасом по этажам, курили, болтали о чем-то… И вдруг заметили, что на 6 этаже, в «телевизионной» комнате напротив лифта (там стоял телевизор, и порой по вечерам собирались студенты, чтоб посмотреть, например, футбол) горит свет. Заходим и видим — знакомые все лица! Лена Зуева, несколько однокурсников Тараса… Пьют водку. Мы подсаживаемся к ним и тоже начинаем выпивать за компанию.

А на диване в «телевизионке» спал какой-то мужик. В костюмчике, с аккуратной прической, интеллигентной бородкой, усатый…

Я спрашиваю:

— А кто это?

Лена говорит:

— Рашид.

Я не стал задумываться, мало ли Рашидов на свете. Пьем дальше, беседуем о чем-то…

Наконец, допили водку, собираемся расходиться. Я посмотрел на мужика, спавшего на диване, и снова спросил:

— А кто это?

Лена опять отвечает:

— Рашид.

— Какой Рашид?

— Да наш Рашид! — вскричала Лена.

О, Господи! Дело в том, что я до этого никогда еще не видел Рашида усатым-бородатым. Когда мы учились на 1 курсе, у него не было никакой растительности на голове, кроме длинных волос. А тут — аккуратно постриженный, с аккуратной бородкой, аккуратными усами, похожий скорее не на татарина, а на еврея-интеллигента... или даже на молодого Сталина.

Настал вопрос, куда же его определить на ночлег (он в то время жил в городе, где работал дворником, и в общаге у него комнаты не было). Оставлять Рашида в «телевизионке» нам показалось как-то неприлично… К Лене его не положишь. У меня в комнате жил Тарас. Остальные — первокурсники, впервые увидевшие его несколько часов назад. И тогда мне в голову взбрела идея:

— А давайте его к Арсению положим!

Дружно, со смехом, взяли его за руки, за ноги и понесли. Хихикая, занесли в комнату Арсения. Тут мне в голову взбрела еще одна «остроумная» мысль:

— А давайте его на Арсения сверху положим!

Мы с гиканьем водрузили тело Рашида на тело Арсения. Арсений замычал, приоткрыл мутные глазки и закрыл снова. Они поворочались, устраиваясь рядом, покряхтели и успокоились.

Я достал из шкафа еще штуки 4 пива и мы отправились «догоняться»…

На следующий день я проснулся ближе к обеду. А в этот день приезжала с летних каникул Таня Дашкевич, гражданская супруга Арсения, и он должен был утром встречать ее на вокзале. Я пошел к ним в комнату и вижу — сидит одинокая Таня, очень грустная, и говорит, что Арсений ее не встретил, и в общаге его нет, неизвестно, куда пропал. Ни Арсения, ни Рашида… Куда они могли деться? Так весь день и прошел в непонятках…

Арсений появился только под вечер, очень злой, и рассказал следующую историю:

Оказалось, проснулся он утром и видит — лежит рядом с ним молодой Сталин! Постучал полушариями друг об друга, ничего не понял, достал пива, сидит и похмеляется, поглядывая на часы. Наконец, говорит:

— Эй, мужик, вставай, уходи, мне уезжать пора.

Мужик открывает глаза и произносит:

— Арсений!

Арсений не понял:

— Ты кто?

— Да это же я!

— Кто «я»?

— Да я, Рашид!!!

О, Боже! Они обнялись, Арсений достал еще бутылку пива. Увидев пиво, Рашид закричал:

— Пиво!!!

И снова бросился обнимать Арсения.

Допив, Арсений сказал:

— Ну, ладно, Рашид, мне на вокзал пора, Таню встречать.

Рашид говорит:

— А давай вместе поедем!

Так и получилось, что поехали они вдвоем. Приехали на вокзал, идут по перрону… И тут вдруг Рашида начинает пошатывать — видимо, перепил вчера, и с пива его развезло… Арсений взял его под руку и ведет, стараясь не привлекать внимания, но… Не удалось им, в общем, незамеченными остаться. Подходит патруль милиции, берут Рашида за руки:

— Молодой человек, вы пьяны, пройдемте в отделение.

А Арсению говорят:

— А вы отойдите.

Но Арсений же не может бросить друга! Он идет за ними следом и ругается. Приходят в милицию. Их посадили в камеру обоих (поскольку Арсений никак не желал успокаиваться). Тут они уже начали вдвоем пинать двери камеры, страшно браниться, Арсений всех материл по-русски, Рашид по-татарски…

Поначалу они не называли своих имен-фамилий и откуда они. Но затем, посидев несколько часов, все же признались, что студенты Литинститута. Менты позвонили в институт, и приехала женщина из учебной части по имени Светлана. Будь на ее месте какая-нибудь другая, более добрая тетка, возможно, все и обошлось бы. Но эта Светлана как раз была знаменита на весь институт своей страшной стервозностью. И едва увидев их, она закричала:

— Да, они такие! Пьяницы, прогульщики, такие-сякие нехорошие…

Деталь: сидя в камере, Арсений с Рашидом до этого еще, как оказалось, негодовали: «Вы что, считаете нас людьми второго сорта?!» (возможно, имея в виду то, что Рашид — татарин, а Арсений — еврей).

Когда милиционеры сказали об этом Светлане, она тут же наговорила:

— Да они, студенты Литинститута, сами себя считают людьми первого сорта, а всех остальных — второго!

В итоге, спустя какое-то время, в институт пришла страшная бумага из милиции, где сообщалось, что Рашид и Арсений «устроили дебош в отделении милиции» и пр.

Вскоре появился и приказ ректора об их отчислении.

Впоследствии, однако, оба восстановились в институте (Рашид потом, вроде, в общей сложности раза 4 исключался и восстанавливался — не знаю, рекорд это или нет… кажется, А.Еременко принадлежало наивысшее достижение?). Но все равно, в конце концов, оба так и не смогли окончить Литинститут. Скорее всего, по-моему, просто «сбились с ритма» (говоря по-спортивному), и так и не освоились, не прижились душой на других, более младших по возрасту, курсах…

Не приди тогда мне в голову идея положить Рашида в комнату Арсения…

* * *

Сергей Ганиев был москвичом. Отец его работал преподавателем в институте, вел семинары переводчиков с тюркских языков. Они жили втроем: отец и двое сыновей, младшим из которых был Сергей. Ребята, которым довелось побывать у них дома, рассказывали, что Сережа разводит аквариумных рыбок (у него было целых 28 аквариумов!), за которыми ухаживает с большим усердием, даже когда у него бывало мало денег, в первую очередь покупался корм для рыбок, а затем уже для себя…

Однажды он прибежал в общагу в большом расстройстве и рассказал, как пьяный отец стоял над аквариумом, оцепенело задумавшись, глядя на резвящихся рыбок, с рюмкой водки в руке… И нечаянно вылил в аквариум водку, отчего все рыбки сдохли…

— Так и живем, — вздыхал Сережа, — так и живем…

А познакомил меня с ним Арсений Янковский. Хотя, конечно, и раньше я видел его в институте, но выпивать вместе не доводилось... И вот Сергей рассказал, что знает место, где продают очень хорошее пиво, возможно, лучшее в то время пиво в стране (по его мнению) — "Тверское светлое".

Место это оказалось железными воротами с окошечком, в которое и отпускали данное пиво (других пив, да и вообще больше ничего там не продавали)...

И вот, собираясь ехать туда, мы стоим на остановке втроем — я, Арсений и Сергей. Серега какое-то время не решался зайти в троллейбус, говоря, что в последнее время у него сложились плохие взаимоотношения с общественным транспортом — то с электрички выпал и сломал ногу, то в троллейбусе его током ударило, а то ехал на речном трамвайчике, и с него ветром шапку сдуло...

— Как с отца Федора? — пошутил я.

Пару секунд Сережа вопросительно смотрел на меня и вдруг разразился своим фирменным эксцентричным хохотом...

А с электрички он выпал, оказалось, оттого, что его случайно столкнул пьяный собутыльник, наш добрый преподаватель Вася Калугин, с которым Серега часто бухал...

Когда мы поступили в институт, Ганиев уже учился на 4 курсе. В ту пору он был очень стройным красавцем-парнем… А уже через год неожиданно потолстел, даже называл какой-то пивбар в центре, где он «поправился». Рассказывал, что однажды выпил там 18 кружек пива, утром проснулся дома и увидел в зеркале толстого парня.

Его большим приятелем был Янис — аспирант из Латвии, специалист по древнеперсидской поэзии. Янис был знаменит тем, что нелегально пересек советско-иранскую границу. В Иране его продержали какое-то время в тюрьме и выслали обратно в СССР. Когда я спросил у него об этом, он ответил, что там его пытались обратить в их веру, но он отказался, и тогда его отправили обратно.

Во время пьянок Янис то и дело голосил всякие песнопения на древнеперсидском языке, неизменно заканчивая очередную тираду русским словом "х.." Мне показалось, что его пение напоминает крик Тарзана в джунглях. Янис похихикал и согласился: «А что, и правда похоже». Когда я поинтересовался у Сергея (большого, между прочим, полиглота, знавшего несколько десятков языков), что это за слова распевает Янис, тот пренебрежительно поморщился:

— Да так, бессвязные отрывки из разных древних текстов.

Янис отреагировал на этот отзыв какой-то, вероятно, особенно древней руладой. Сергей удивленно оглянулся на него и сказал:

— А вот этого я не понял!

И, обращаясь к нам с Арсением, пожаловался:

— И как я только умудрился сохранить какие-то остатки интеллекта, общаясь с этим типом?

— А может, он стал таким после знакомства с тобой? — предположил Арсений.

…Кажется, это было в 2000 году, если не ошибаюсь. Я искал телефон Арсения (старый не отвечал) и позвонил Сергею. Мрачный, заспанный голос:

— Ну?

— Привет, Сережа, — сказал я. — Это такой Саша Семенов говорит, помнишь?

Последовала пауза, затем раздался истошный визг:

— А-а-а-а-а-а-а!!!!! Приве-е-е-е-т!!!

Ну и далее — типичный бойкий ганиевский треп. Он сказал, что давно не видел Арсения, посоветовал обратиться к Норику и дал его телефон. Про себя поведал, что работает переводчиком в прокуратуре. Я сказал что видел какой-то календарь (раньше в СССР были такие настольные календари, размером с толстый журнал), где были стихи с подписью: "перевод Сергея Ганиева".

Сергей отмахнулся:

— А-а, ну это когда было...

Затем я позвонил Норику. Едва услышав мой голос, Норик захихикал:

— Сащща? Хе-хе-хе...

Он и дал мне телефон Арсения.

* * *

На первом курсе мы поначалу жили втроем — я, Жилин и Новицкий — в угловой комнате второго этажа.

Дело в том, что, едва поступив на первый курс, Новицкий проявил большую энергию и изобретательность, добившись заселения на этот «элитный» (по общаговским меркам), самый спокойный 2 этаж — одно крыло этажа было отдано под писательскую гостиницу с отдельным входом, и студентов там жило немного. Кажется, в этом ему поспособствовал Пеленягрэ , обитавший в то время в общежитии на этом же этаже и числившийся кем-то вроде помощника коменданта. Вероятно, Новицкий был знаком с ним со времен своих многочисленных попыток поступить в институт (Айдар Хусаинов насчитал аж 16 таких попыток) и они приятельствовали.

И вот однажды Иван забухал с компанией вьетнамцев — студентов нашего вуза. Будучи большим балаболом, он порой проезжался по ушам доверчивых слушателей, намекая на свое участие в двух войнах — вьетнамской и афганской, правда неизвестно в качестве кого, называлась какая-то вьетнамская местность, до которой он якобы то ли дошел, то ли едва не дошел в своем походе… Вот и эти наивные вьетнамцы, возможно, поначалу развесили уши… Помню, он заглянул на минутку в нашу комнату, забрал зачем-то табличку с надписью «Место для курения» (с припиской мелом «только для казака» — данная табличка осталась нам в наследство от Коли Еремичева, жившего до нас в этой комнате), посмотрел на меня, сказал:

— Вьетнамцы — они хорошие, не то, что мы…

И ушел неверной походкой.

Уже глубокой ночью я лежал в постели, читая какую-то книжку… Как вдруг из коридора донеслись звуки шагов многочисленных ног и судорожное рыдание:

— Ы-ы-ы!..

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Новицкий (в порванной рубахе, со связанными руками, с лицом, залитым слезами, и с перламутровой шишкой на лбу), которого вели под руку двое милиционеров, причем почему-то, несмотря на столь поздний час, милиционеры в званиях, один — майор, второго не помню, но тоже что-то вроде этого. Из-за их спин выглядывали какие-то возбужденные кавказцы…

— Это Семенов, — сказал Новицкий, глядя на меня сквозь детские слезы. — Он хороший…

И снова разразился рыданиями.

— Иван Эдуардович, вы же взрослый человек, — успокаивали его майоры.

— Я и в Афгане воевал, и во Вьетнаме… — рыдал Новицкий, порываясь продемонстрировать им свой башмак, содержавший «боевое ранение» — стопу с ампутированными пальцами (на самом деле их когда-то анекдотически отрезало поездом).

Оказалось, что пьянка с вьетнамцами завершилась ссорой — вероятно, те в конце концов просекли его байки про Вьетнам и обиделись. Обиделся и Иван, ушел… Затем, спустя некоторое время, вернулся к уже спящим вьетнамцам с игрушечным автоматом в руках и напугал их, сонных, объявив, что он американский солдат…

Начался скандал, и вконец расстроенный Новицкий пошел на этажную кухню, открыл окно и… Но прибежавшие кавказцы (составлявшие оперотряд общежития) успели втащить упиравшегося «дефенестратора» обратно, порвав при этом его рубаху и сгоряча поставив шишку на лоб Ивана… Приехала милиция…

В результате этого случая появился приказ ректора об изгнании Ивана из общежития. Тут, однако, поднялась курсовая общественность, помню, как все мы подписывали петицию в защиту Новицкого со словами «наш товарищ скитается по электричкам…» и пр.

Спустя какое-то время Ивану разрешили снова поселиться в общежитии, но к нам в комнату он уже не вернулся (мы успели взять к себе другого соседа Романенко), непродолжительное время он жил с монгольским драматургом Чинзоригом («Чинзорик так много курит!» — жаловался некурящий Ваня), затем поселился с вьетнамцем Чан Данг Хоа…

Новицкий проучился в Литинституте всего лишь четыре месяца, т.е. до первой сессии, и за этот период у него случились два серьезных конфликта с институтскими властями. В результате первого описанного конфликта его выгнали из общежития, второй же явился судьбоносным и закончился его отчислением с учебы.

После чего Иван начал «дичать». То его видели в душе, мывшегося собственным пиджаком, не снимая его с себя, то он собирал обгорелые спички на кухне и разводил из них костер, на котором варил свой суп из пакетиков (при том, что на любой кухне общежития круглосуточно горела хотя бы одна конфорка)… Торговал на Арбате своими «самшитовыми» книжками, на вырученные деньги покупал комплект армейской униформы (плохо вязавшейся с его бородой и стоптанными кедами), носил очки с одним стеклом… Все эти поступки объяснялись его своеобразным чувством юмора (порой раздражавшим окружающих) и некиим комплексом… не то, чтобы «гениальности», до гения он в своих притязаниях не дотягивал, но талантливым считал себя безусловно. И все, что он делал, он должен был делать не так, как обычные люди… Если Новицкий ехал в какой-то другой город (а он постоянно катался по стране), то, экономя копейки, выбирал самый дурацкий, замысловатый маршрут (на пригородной электричке, затем на автобусе, снова на электричке, на попутке и пр.), нет, чтобы, как нормальный человек, просто сесть в поезд… Бороду он брил крайне редко, по его словам, лишь дважды в жизни.

— Ты почему такой заросший? — однажды грубовато спросил его Володя Большой. — Почему не брОешься?

— БрОются там, — отвечал Иван. И показал, где. — А здесь брЕются.

Затем пояснил печально:

— Побрился однажды — случилась Чернобыльская авария. Другой раз побрился — произошло Спитакское землетрясение…

* * *

Несколько слов о соседе Ивана Новицкого по имени Чан Данг Хоа.

Скромный, тишайший Хоа, идиллически сидя ныне где-то в своем далеком Вьетнаме, наверное, и не догадывается, что в России, в воспоминаниях бывших студентов Лита, он превратился в фигуру поистине мифическую: боевого летчика, настоящего полковника «вся грудь в орденах», мастера кунг-фу… На самом деле он действительно был офицером вьетнамской армии, но не полковником, а капитаном, не летчиком, а военным корреспондентом, орденов у него никто не видел, и вообще о войне я слышал от него только одну историю. О том, как однажды они остановились ночью в пустой деревне, черпнули воды из колодца, чтобы напиться… и лишь проснувшись, когда рассвело, увидели, что вода в ведре, из которого они пили, была красного цвета — колодец был набит трупами…

Что же касается кунг-фу, то единственный, с кем у него случился «конфликт», был преподаватель истории Мальков — колоритный мужчина с внешностью Мефистофеля.

У Малькова была мания — снимать со всех шапки. Помню такую сцену: закончилась последняя лекция, все встают, собираясь домой… И вдруг грозный окрик Малькова:

— Снимите шапку!

А перед ним стоит в зимней шапке-ушанке маленький Хоа, плохо понимавший по-русски, и лишь расцветающий улыбкой, глядя на разбушевавшегося Малькова.

— Снимите шапку!! — кричит Мальков, указуя на него перстом.

Вьетнамец молчит, еще шире расцветая улыбкой. Вокруг них уже собралась хохочущая толпа студентов.

— Снимите шапку!!!

Наконец, кто-то догадался сдернуть с Хоа шапку. Мальков успокоился. (Между прочим, спустя несколько дней точно такая же сцена случилась с монголом Баттумуром, также слабо знавшим русский язык.)

В последующих воспоминаниях студентов эта история обросла живописными подробностями типа швыряния на пол и топтания Мальковым вьетнамской шапки...

Можно еще упомянуть, что этот Хоа переводил стихи Новицкого и даже опубликовал их в каком-то вьетнамском журнале вместе со стихами Пушкина. Новицкий рассказывал об этом несколько растерянно — как же так, мол, Пушкин и я… Словом, не исключено, что во Вьетнаме Иван Новицкий ныне считается классиком русской поэзии… в одном ряду с самим Пушкиным.

* * *

Ивана Новицкого исключили из института после конфликта именно с Мальковым. Случился же сей конфликт на экзамене по истории. Мне рассказал об этом Саша Жилин, оказавшийся свидетелем.

— Сначала они разговаривали как старые приятели, — рассказывал Жилин, — до тех пор, пока Новицкий не процитировал некую фразу Ленина (вероятно, вычитанную им в какой-то «перестроечной» газете).

Мальков сказал:

— Ленин не говорил этого.

Новицкий уперся:

— Нет, говорил!

— Нет, не говорил, — не соглашался Мальков.

Короче, они поспорили, и каждый остался при своем мнении. Но после этого Мальков демонстративно перестал слушать Новицкого, переключившись на беседу с другой преподавательницей, принимавшей экзамены.

Какое-то время Новицкий еще продолжал вещать в воздух, отвечая на доставшийся ему экзаменационный билет. Затем он не выдержал и рявкнул:

— Смотрите на меня! Я не могу отвечать, когда меня не слушают!

Надо ли говорить, что так нельзя разговаривать с преподавателем! Однако впавшему в амбицию Новицкому было уже все равно.

Мальков аж вздрогнул от удивления. Затем он посмотрел на студентов, испуганно замерших в аудитории, и хищно улыбнулся, как бы говоря им: «Ну, все! Он — мой!»

Иван Новицкий кончил отвечать на вопросы билета. Мальков с улыбкой посмотрел на него и ехидно сказал:

— Два.

Новицкий вскочил со стула и закричал:

— Ленин говорил эти слова!

— Вы хам! — закричал Мальков.

Новицкий, возмущаясь, выбежал вон.

В это время мы стояли у дверей аудитории, где проходил экзамен. Помню потного от переживаний Новицкого и тычущего в него пальцем Малькова (он тоже вышел в коридор), кричавшего:

— Вы хам! Я вам припомню все ваши художества!

И вдруг Мальков, не переставая кричать, повернул палец в мою сторону (я стоял в шапке) и сказал другим голосом:

— Снимите шапку!

Снова повернулся к Новицкому, покричал и ушел назад в аудиторию.

Я не удержался от смеха. Все укоризненно посмотрели на меня — мол, тут такая драма, а он еще и смеется…

В итоге, Мальков отказался принимать переэкзаменовку у Новицкого. Новицкий, в свою очередь, пошел на принцип и даже не пытался сдавать историю ни Малькову, ни какому-нибудь другому преподавателю — что было вполне возможно, но нужно было знать характер обидчивого и упрямого даже в нелепых мелочах Новицкого, чтобы понять это.

В общем, Ваню исключили из института. Что, впрочем, не помешало ему еще несколько лет обитать в общежитии на манер домового, и лишь на шестой год, приехав на очередную сессию (я к тому времени перешел на заочное), в 1993 году, я узнал от Лены Зуевой, что Новицкого уже нет в общежитии.

— С ним долго боролись, — сказала Лена, — и в конце концов сумели все-таки выжить.

В последний раз я видел Ивана в том же 1993 году, когда, выйдя из институтских ворот, я проходил мимо «Макдональдса» (бывшего кафе «Лира»). Перед «Макдональдсом» стоял изрядно уже помятый жизнью, но по-прежнему жизнерадостный Новицкий. Кажется, он был нетрезв и на лбу у него красовалась огромная шишка. Новицкий улыбался, демонстрируя сидевшим у «Макдональдса» девчатам в униформе расписанный «хохломой» заварной чайник, извлеченный им из котомки, висевшей у него на плече.

Я не стал его окликать и прошел дальше.

 

P.S. В более поздних легендах это был экзамен не по истории, а по марксизму-ленинизму, и Новицкий сказал Малькову: "Смотрите на меня! У меня борода как у Маркса!"

* * *

Закир Дакенов и Иван Новицкий соперничали за сердце Иры Трудолюбовой.

На зачете по практической грамматике Закир оживленно переговаривался с сидевшей позади него Ирой, когда в аудиторию вошел Новицкий и сразу же устроился рядом с ней. Закир не преминул сделать ему какое-то въедливое замечание. Негодованию Ивана не было предела. Он глубоко вдохнул воздух, плавно, как воздушный шар, приподнялся над столом, отчего неожиданно сделался красив, как былинный богатырь, и с размаху треснул Закира по плечу, как обычно бьют кулаком по столу. Худенький, сутулый Закир вскочил, замахал руками и нанес Новицкому удар по округлому животу.

У преподавателя Васи Калугина, в это время принимавшего у кого-то зачет, от изумления отвисла челюсть, и он закричал тонким, растерянным голосом:

— Во-он! Оба выйдите вон!

Вечером Закир пожаловался своему соседу по комнате крепкому парню Алиму и стал уговаривать своим «акающим» говорком:

— А-а-лим! Да-а-вай Новицкому п… да-а-дим? А-а-лим, ну ты ж мне па-а-можешь?

— Ну ладно, ты его найди, а я потом подойду, — поддался, в конце концов, на уговоры Алим.

Закир нашел Новицкого на автобусной остановке. Следивший за ними из-за угла Алим увидел, как Закир сказал несколько слов, после которых Новицкий быстро оглянулся по сторонам и дважды молниеносно врезал Закиру. Закир упал в лужу. Вслед за чем Алим согнулся от смеха и ушел.

* * *

Прочел в интернете слова С.Соколовского: "Виталий Пуханов утверждал в одной из частных бесед, что Новицкий вообще единственный настоящий поэт из всех, кого ему приходилось знать, имея в виду притом вовсе не стихи и не образ жизни".

Вообще-то, в пору нашей учебы в Литинституте, поначалу Пуханов довольно плохо относился к Новицкому, кидал в него ботинком, кричал: «На х..!», когда однажды в комнату, где сидела компания с вещавшим о высокой поэзии Виталием, отворилась дверь, и на пороге показалась живописно сермяжная фигура Новицкого с собакой на поводке. (Иван рассказывал, что ему подарили эту собаку, вернее щенка, в Переделкино, позднее он оставил ее у какого-то знакомого в Ленинграде)…

Вспомнился еще случай, поведанный нам Пухановым, вернувшимся с летних каникул из родного Киева (после первого курса). О том, что стоял он как-то на улице возле афиши кинотеатра, и вдруг заметил, что из-под афиши, где-то на уровне пояса, кто-то его разглядывает. Он тоже наклонился и оказался «тет-на-тет» со знакомой бородатой физиономией… Пуханов тогда, вроде, даже дал Новицкому денег, чтобы больше не видеть его в Киеве.

Но однажды к Новицкому в общежитие приехали его жена с сыном… Сын — симпатичный, бойкий мальчик, жена — вполне нормальная, приличная женщина… правда, горбатая… Увидев которую, Пуханов сказал, что больше никогда в жизни не обидит Новицкого.

(Вспомнилось, что и Тарас Липольц, впервые приехав в общагу, громогласно заявлял, что если кто обидит Новицкого, он тому даст по морде.)

В последнее время про Новицкого появилось немало воспоминаний в интернете, но некоторые из них написаны людьми, плохо его знавшими, и оттого они неточны. Скажем, некто (даже не учившийся на нашем курсе) пишет, будто на лекциях в институте никто не хотел сидеть рядом с ним, потому что он него плохо пахло. Это совсем не так. От Ивана никто не шарахался, да и аудитория, где обычно проходили наши занятия, была небольшого размера, и практически никто за столом один не сидел. Новицкий, как правило, заходил на лекции с опозданием и устраивался на свободное место… насколько помню, обычно рядом с москвичом А.Зубковым. Позднее его постоянным соседом «по парте» (как и по общежитию) стал вьетнамец Чан Данг Хоа.

Да и не помню я, признаться, чтоб от Ивана когда-нибудь дурно пахло, ибо, несмотря на всю свою непрезентабельность, он был довольно чистоплотен и едва ли не каждый день ходил в душ, где и мылся, и стирался… Возможно, позднее, из-за жизненных неурядиц, он опустился… но мне об этом неведомо.

Пишут, будто от любил ловить студентов и силком заставлял слушать его стихи… Я лично никогда таких сцен не наблюдал, хотя учился с ним на одном курсе и даже некоторое время жил в одной комнате…

Иван не курил, да и выпивал нечасто… разве что, если его угостят, не отказывался.

Кто-то рассказывает, будто Новицкий покупал у него стихи… Могло ли такое быть? Сочинять стихи для Ивана было столь же легко и естественно, как и совершать физиологические отправления («Новицкий пишет как ссыт», — однажды выразился Костя Кравцов)… Он мог писать их на ходу, по любому поводу… Не стану судить о том, насколько хорош он был как поэт, но версификатор он был весьма бойкий. Помню, как латышский поэт Вольдемар Романовскис однажды попросил его перевести с подстрочников целую кипу чьих-то латышских стихов (наверное, самому ему было лень), и Новицкий перевел их за пару часов, читал и тут же начинал писать… Помнится, я заглянул в переведенный им вариант и воскликнул: «Вольдемар! Он же не точно переводит!» Романовскис успокоил меня: «Не важно, он знает, что делает»… И действительно, перевод поэзии не может быть буквальным…

Думаю, если он и покупал у кого-то стихи, то это была своего рода игра, захотелось, наверное, Ване почувствовать себя в роли этакого Мэтра, покупающего стихи у молодых безвестных авторов, литературных «негров»…

Другое дело, что когда я вспоминаю о Иване Новицком, мне обычно приходят в голову всякие забавные, анекдотические истории, связанные с ним… Он и сам был (?) человек юморной, любивший похохотать, в том числе и над собой. И вспоминать о нем, я считаю, следует с юмором, весело... Я и в студенческие годы часто над ним подшучивал, Ваня бы на меня не обиделся.

* * *

Пожалуй, самым известным студентом Литературного института конца 80-х годов прошлого столетия был Илья Гребенкин. Прославившийся тем, что однажды, во время какого-то праздничного концерта в ЦДЛ (Центральном Доме литераторов), он проник на сцену, разделся перед аудиторией и спросил, показывая на свой причиндал:

— Вы думаете, это член? Это не просто член, это член Союза писателей!

Повернулся спиной к залу, и тут все увидели у него на заднице надпись: «СП СССР».

Говорили, будто на другой день об этом случае сообщили по радио «Свободная Европа», мол, демократия в СССР дошла до того, что на сцене Дома литераторов выступал голый человек… После чего Гребенкин на какое-то время пропал из института, то ли он лежал в психушке, то ли его посадили в тюрьму…

Это случилось осенью 1988 года, но и ранее Гребенкину уже устраивали «творческие вечера» два его друга-хохмача, два Андрея — Новиков и Хворостов (с самодельными пригласительными билетами, напечатанными на пишмашинке: «АБСОЛЮТНАЯ МУДРОСТЬ. Илья Гребенкин, поэт и брахман…»). В тот же год, незадолго до явления в ЦДЛ, вероятно, в качестве репетиции перед «делом жизни», он вставал из гроба в актовом зале общежития на глазах у преподавательского состава и студентов...

Примечание Андрея Новикова:

Это было в зале общаги в клубе "Молодой литератор". Гроб клеили из картонных ящиков, лично я клеил, Белокопытов и Панов, раскрасили его красной гуашью, другой краски не было. Из гроба Илья вставал в модных тогда черных колготках в сеточку. Если я не ошибаюсь, Илья их каким-то образом выманил у одной из наших студенток. Когда Илья встал в колготках и в лифчике, тоже черном, из гроба, чеченки выбежали из зала. Там был еще один номер, Илья в кимоно (между прочим, мое), делал себе харакири, вывалились сосиски в соусе (они изображали кишки), было очень художественно. Идея моя.

(В перерыве этого концерта я увидел нашу добрую преподавательницу Наталью Георгиевну Михайловскую с дочкой, стоявших в коридоре. Я был слегка подшофе, потому и обратился к преподавательнице, которую в нормальном состоянии наверное постеснялся бы, и сказал ей:

— Наталья Георгиевна, вам неверное была очень неприятна эта сцена… когда Гребенкин продемонстрировал свой, извините, пенис?

Стоявшая рядом с ней женщина осуждающе качнула головой:

— Боже, каких только слов тут не услышишь…

И отошла.

Наталья Георгиевна же оживленно отвечала:

— Ой, вы знаете... Дочка-то моя закаленная, она не смутилась... А я просто сползла с кресла...)

В общем, имя Гребенкина гремело в институте и, наверное, он был первым студентом-поэтом, о котором мы услышали, едва поступив учиться (поговаривали, однако, что с семинара поэзии его поперли за графоманство, и далее он продолжал учебу, ухитрившись устроиться на семинар переводчиков).

Иван Новицкий раздобыл ксерокопию газетной публикации Гребенкина (целая полоса какой-то многотиражки) со стихами типа: «Девчонка по имени Сигма уходит в космический рейс! […] И эта девчонка-печенка еще не познала любви!..» («Почему «печенка»? — смеялись ребята. — Потому что в печенках уже сидит, что ли?») и прочими «шедеврами»…

Стихи сопровождались весьма мутной фотографией автора (можете представить качество ксерокопии газетного изображения), на которой с трудом можно было различить какую-то одутловатую бородатую физиономию… Так что мы, живя в одном общежитии со знаменитостью, долгое время даже не знали его в лицо. Пробовали расспросить Костю Кравцова, жившего в комнате напротив гребенкинской, но Костя сказал:

— Да живут там два каких-то бородача, я даже не знаю, кто из них Гребенкин…

Впрочем, оказалось, что ему удалось побывать в той комнате (не помню уж, по какому поводу) и впечатления свои он описывал досадливо:

— Да висят у него там на стене какие-то вырезки из газет, журналов… Какие-то ракеты, Гагарин… даже не остроумно…

Заинтригованная слухами, первая красавица нашего курса Надя Нагорная посетила логово скандального поэта. Польщенный вниманием красавицы, Гребенкин два часа без перерыва читал стихи ей одной… После чего Надя ушла с чувством, будто у нее, по ее словам, «поехала крыша»…

Кстати, и Виталий Пуханов, ознакомившись с творчеством означенного автора, уверял, что это стихи сумасшедшего, и именно в этом их кайф!

Позднее, конечно, мы уже «идентифицировали» Илью и не раз видели его в коридорах общежития, хотя познакомиться лично мне с ним не довелось. Невысокий, невзрачный мужичок, увидев которого на улице, и не обратишь внимания…

Один из «создателей» имиджа Гребенкина Андрей Хворостов, с которым мы впоследствии как-то играли в преферанс, любил цитировать строчки из поэмы «Абсолютная мудрость» (глава «Разрушение девственности»):

— Там все тебе будет позволено, вплоть до снимания трусиков, важно найти у девочки самую нежную точечку…

Последнее слово Хворостов произносил особенно умильно.

* * *

Преподавательница Наталья Михайловская однажды читала нам на занятиях какой-то рассказ из учебника.

— «ХОрОшая девка была…» — выразительно вещала она нам.

Кто-то забыл в нашей комнате ключ с брелком в виде большого кольца. Романенко стал изображать с этим брелком «Жака Паганеля» — щурил левый глаз, скрючивал лицо набок, разглядывая через брелок наших общих знакомых.

— Хороша-с девка-с, — то и дело восклицал он, глядя на институтских девушек.

— Крепок, крепок, брат, — приговаривал он, глядя сквозь брелок на Арсения и похлопывая его по животу.

Арсений похохатывал.

Однажды мы сидели на подоконнике в коридоре института. Мимо нас прошла преподавательница Елена Алимовна Кешокова, поздоровалась с нами на ходу…

— Хороша-с Кешекова-с… — задумчиво сказал Романенко, глядя ей вслед сквозь брелок. И добавил: — Снизу-с…

Другой "фишкой" Романенко было пародировать походки всяких примечательных личностей общежития. На первом курсе он изображал походку пьяного Белокопытова (примерно как двигаются спортивные "ходоки", только в медленном темпе). Затем объектом шутки стала походка Сафара: ноги колесом, пальцы веером и шел по коридору… Этот проход назывался «Клыч валит».

(«Клыч» — по словам Романенко, именно он придумал это прозвище Сафара.

"А что, «Клыч» — плохое слово, да?" — недоумевал Сафар.)

Сафар любил донимать соседа Андрея монгола Баттумура, плохо понимавшего по-русски, порой довольно грубо над ним подшучивая:

— Ты пидарас, да-а? — со смехом, на повышенной громкости, как глухому, кричал Сафар в ухо Баттумуру.

— Я — пит-тарас? — изумлялся Баттумур. — Что такое пит-тарас?

— А ты знаешь, кто я? — продолжал веселиться Сафар.

Баттумур очень не любил Сафара, лицо его побагровело, он раздул ноздри и гневно задышал, едва сдерживаясь… Наконец, взял себя в руки и с улыбкой сказал:

— Ти — тюркмен.

* * *

Еще со времен абитуры Надя Нагорная стала опекать Рашида Ишниязова. Рашид называл ее «Матушкой». В тот год, когда мы поступили на первый курс, весь институт послали в колхоз, «на картошку». И вот, поработав там какое-то время и подустав от походной кухни, народ отрядил в Москву Рашида Ишниязова, надавав ему денег и поручив накупить всяческих вкусных продуктов. Но стоило Рашиду появиться в общежитии, как на него тут же насели Надя Нагорная и Костя Кравцов (уклонившиеся от сельхозработ) и в ходе совместных чаепитий съели весь «продуктовый заказ».

Вернувшись в колхоз, Рашид только разводил руками и жалобно повторял:

— Ну, понимаете… Матушка, женщина! Кистинтин!

* * *

Уже на втором курсе, собираясь опять же в колхоз, Рашид Ишниязов заехал в общежитие (они в то время уже жили с Пухановым и Кравцовым на ул. Каляева, где работали дворниками), одолжил у Андрея Спиридонова магнитофонную ленту с музыкой Баха («Хорошо темперированный клавир») и забрал у него же рукопись со стихами Пуханова.

— Представляешь, как я буду идти, — с воодушевлением говорил он мне, — в одной руке Бах! В другой — Пуханов! И — ватник! (Готовясь ехать в колхоз, он взял еще и ватник.)

Я попытался, ради хохмы, всучить ему еще и нож Зотова, оставшийся в моей комнате после недавней совместной пьянки. Однако, Рашид совершенно не въехал в подобный юмор и ушел с недовольным ворчанием.

* * *

Житейское дело. В институте вывесили выговор Рашиду Ишниязову, на которого пришла бумага из милиции. Его задержали на улице "при попытке перехода подземного перехода по наземному маршруту" (что-то типа этого). Проще говоря, лень ему было спускаться в подземный переход, чтоб перейти "Садовое кольцо", и он напрямик поперся...

На курсе шутили: "Рашид Ибрагимович попал под лошадь. Пострадавший отделался легким испугом".

* * *

Арсений Янковский, будучи в центре Москвы, решил зайти в какой-то винный магазин. По дороге он неожиданно встретил Рашида Ишниязова (жившего в то время на ул. Каляева).

— Арсений! Как хорошо, что мы встретились! — обрадовался Рашид. — Какое удивительное совпадение!

— Ничего удивительного, — отвечал Арсений. — Мы всю жизнь ходим только этой дорогой.

 
 
Отзывы (0)

Написать отзыв

Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.