Уважаемые читатели сайта
«Дом Грибоедова»!

Зарегистрировавшись на сайте, вы получаете ряд преимуществ:
1. Вы можете писать отзывы к публикациям.
2. Вы можете получать уведомления на email о новых отзывах к интересующим вас публикациям.
3. Вы можете ставить оценки отзывам других пользователей.

Вход на сайт

Забыли пароль?





Регистрация

10 февраля 2014
 

Праздник каждый день

Литинститутские были
Александр Семенов

Часть 2
 
 

В каком году это было? Рашид в аккуратной прическе...

Одно время он вообще бритым наголо ходил. Как-то пришел ко мне в комнату утром (прошлым вечером пили, волосы на месте были), дверь открываю — лысый Рашид! Только на правом ухе один опавший волосок, как колосок, тихо колышется...

Рассказал, что заходил с утра к Норику, а там оказалась Парцвания, которая заявила, что сегодня едет в Париж! И до этого ей нужно обязательно совершить какой-нибудь подвиг! "А давай, Рашид, я тебя наголо обрею?" Похмельному Рашиду было пофиг...

* * *

Вспомнилось, как однажды собралась компания: я, Арсений, Таня Дашкевич, Лена Зуева, Тарас, Дима Мониава и Андрей Забурдаев. Обычно в подобных посиделках пела под гитару Таня, наша институтская бардесса, иногда ей подпевала Зуева. Ее репертуар тех лет состоял как из классических вещей типа "Любо, братцы, любо", так и собственных ее песен — про вино-водочный ларек и пр. Одним из коронных номеров была окуджавская "У Курского вокзала", к которой присочинили начало и конец Таня и Закир Дакенов. Вот полный текст этой версии:

Я жил в семье богатой, отец был генерал,
Француз был гувернером, мне воспитанье дал.
Читал я много книжек и танцевал кандриль,
Играл на фортепьянах, в салонах говорил.
Но вот пришел однажды тяжелый, страшный час,
Отца мово убили, а мать в ЧеКа свезли...
У Курского вокзала стою я молодой,
Подайте, Христа ради, червончик золотой!
Вот господин какой-то, а рядом никого,
Цепочка золотая на брюхе у него.
Куда спешишь ты мимо? Послушай, не греши!
Отдай ты цепь-цепочку, а после уж спеши.
Меня никто не любит, никто меня не ждет,
Любовь меня погубит, сыра земля возьмет.
Пойду, с моста я брошусь в холодную ряку,
Товарищи, прощайте, я больше не могу!

С этими песнями Таня нередко с успехом выступала на Арбате, где у нее даже появились свои фанаты (помню одного из них, постоянно ездившего за Таней на велосипеде). Там же порой давали жару Тарас с Костей: Костя играл на гитаре, а Тарас "делал шоу" — он был абсолютно раскован перед публикой, разговаривал с ней, шутил, смеялся, пел, двигался под музыку... причем это вряд ли даже можно отнести к раскованности артистической, хотя он вел себя как настоящий артист, но для него это было естественно, он по жизни был такой... Особым слухом, впрочем, Тарас не обладал ("Он же все время поет мимо нот", — ворчал Костя), но для простеньких песен Егора Дохлого (ранний псевдоним Летова) & Co. это сходило. "Ленин, Сталин, Маленков, Хрущев... Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев... 70 лет Октябрю-ю-ю!" — голосил Тарас, "Перестройка" была в самом разгаре, арбатский люд одобрительно ухмылялся и хлопал в ладоши...

Так вот, возвращаясь к тому, с чего начал. Обычно в компаниях пела Таня, но в тот день у нас оказались целых три певца мужского пола.

Первым за гитару взялся Тарас (Кости не было) и спел какую-то стебную песню... не помню ни стиха, ни мелодии, помню лишь последнюю фразу: "Вот какие истории порой случаются у нас в городе Киеве, на Крещатике..." (или типа того)... и коду — коротенький гитарный проигрыш из "Кости-моряка": "па-ра-пам, па-пам, па-ра-ба-пам! ("когда в пивную он входил").

Программу вечера продолжил свежий певец Мониава, исполнивший веселую песенку с припевом: "Я поменяю микрорайон, но не забуду мою Маринку". После того, как песня кончалась, он делал вид, что кладет гитару, и вдруг хватал ее и снова пел припев, опять клал гитару, опять хватал, и так несколько раз, чем изрядно развеселил публику (особенно женскую ее половину).

Затем настала очередь Андрея Забурдаева — певца своеобразного, исполнявшего весьма суровым голосом порой уморительно смешные песни. Вот и на сей раз, по просьбе Тани и Арсения... эх, память, память, не помню уже даже, про что была эта песня... в общем, что-то на известный сказочный сюжет — то ли про Красную Шапочку, то ли про Колобка... Песня была шуточной и матерной и предварялась она небольшим предисловием, в котором Андрей сообщил нам, что в оригинале это очень-очень длинная песня и поэтому он исполнит нам сокращенный вариант... (который на поверку оказался все равно очень длинным).

Андрей ныне уже и сам запамятовал, как оказалось, эту песню... "Увы, не помню... Сроду матом не ругался", — ответил он, когда я попробовал уточнить.

(Более позднее уточнение все же установило, что про Красную Шапочку: "Импровизация, я тогда этим увлекался".)

А в тот вечер выступление его прошло с большим успехом. Тарас переглянулся с Димой и заявил:

— А это, пожалуй, покруче. Он нас сделал...

* * *

Еще до приезда в Москву Тарас имел опыт публичных выступлений в родном Киеве. После одного такого концерта с его участием в местной газете даже был напечатан фельетон «Поцелунок пацюка» — о том, как Тарас читал со сцены свои скандальные стихи («Я останусь. Я, слава Богу, поумнел, соскочил с иглы.…» и пр.), а по нему бегала ручная крыса, которую он время от времени брал в руку и целовал.

В институте ему дважды устраивали творческие вечера в актовом зале общежития. Первый прошел, вроде, с подачи Куллэ (комсомольского секретаря тех лет). Народу было прилично, слух о «восходящей звезде», поразившей приемную комиссию (о чем чуть позже), заинтересовал массы.

Незадолго до этого у Тараса родилась дочь, которую он назвал Алиса — в честь своей любимой рок-группы (а вовсе не Кэрролла). Он смотался в Киев на это событие, на обратном пути погостил во Владимире у Арсения, где некая подруга Арсения подарила ему первый альбом группы «Алиса», на обратной стороне конверта которого написала стихи Юнны Мориц: «Бедный мышонок Тарасик продал («пропил» — было написано сверху почерком Арсения) свой белый («серый» — почерком Арсения) матрасик…»

И вот мы сидим в аудитории, дожидаясь начала концерта, я верчу в руках пластинку Тараса, который о чем-то шепчется с Арсением… Первым начал выступление Костя, сел за фортепиано и начал что-то неспешно наигрывать… Кто-то что-то ему сказал… то ли спеть попросил, то ли публику повеселить — что-то в этом духе.

Костя скромно посмотрел в зал и сказал извиняющимся голосом, поправляя очки:

— У меня не получится.

По-домашнему так. И продолжил наигрывать тихую, лирическую мелодию…

Казалось, «вечер обещал быть томным»… Но не тут-то было. Натура Тараса была таковой, что… я бы даже не назвал ее «скандальной» — в сущности, он не искал скандалов, а они его находили, ибо он был из тех людей, которые жили так, как чувствовали, как им было по кайфу… И в тот раз ему было не в кайф выйти и читать стихи, не в кайф петь… Может, не понравилось ему настроение публики, ожидавшей от него именно этого…

И он решил подразнить толпу. Он бегал по сцене на четвереньках, тряся головой и хохоча, глядя в аудиторию с таким видом, словно говоря: а чего вы еще ожидали увидеть? В общем, полный атас… Народ повалил из зала, посмеиваясь и понимающе переглядываясь…

Спустя примерно месяц нам с Арсением взбрела в нетрезвые головы идея устроить еще один «творческий вечер» Тараса — причем, по-серьезному, памятуя о первом неудачном опыте, мы договорились с нашей «звездой», что он больше не будет валять дурака… Возможно, на сей раз все могло бы и получиться, но увы, тот конфуз был еще свеж в памяти народной, и в зал, насмотря на наши зазывы, почти никто не явился. В общем, мы посидели небольшой компанией чуток в пустой аудитории и пошли бухать.

Обещанный выше Сказ о Тарасе или Как Липольц поступал в Лит.

Впервые мы прослышали о нем еще за полгода до того, как он явился в институт, что называется, во плоти. Наташа Никишина, съездив в Киев на зимние каникулы, привезла с собой папку стихов и восторженный рассказ о некоем юноше, которого она вознамерилась обязательно устроить в институт.

— Ну, такой парень! Такой парень! — восклицала она. — Он слез с иглы, ему надо учиться у нас, а то пропадет!

Впрочем, нет. Воплотиться он и тогда еще успел, вскоре после Наташиной рекламы заскочив в Москву и в наше общежитие, хотя лишь на пару дней, но успев вскружить голову уже и Лене Зуевой.

— Ну, такой парень! Такой парень! — восхищалась Лена, рассказывая о том, как Тарас во время застолья вскочил на стол, закричал: «Я гуру!» — и стал изображать какого-то индусского шри.

Вскоре уже засуетились второкурсники (компания Куллэ), работавшие в тот год в приемной комиссии, также покоренные рекламой Наташи… Вообще, набор того года (Тарас, Костя Григорьев и пр.) они считали «своим» и всячески их в будущем опекали, в частности, именно Куллэ показал Степанцову Костины стихи, чем и определил его дальнейшую судьбу…

А тогда, во время собеседования, предварявшего вступительные экзамены в институт, возглавлявший приемную комиссию ректор Евгений Сидоров задал абитуриенту Тарасу Липольцу вопрос, почему он так часто менял работу... в ответ на который Тарас расхохотался, чуть не хлопнув ректора по плечу, и сказал в своей неподражаемой манере:

— Понимаешь, старик, бывает фартит, а бывает — не фартит...

После того, как он вышел из аудитории, Сидоров помолчал и сказал:

— Та-а-ак… Этого или сразу выгоняем, или сразу берем.

Все проголосовали за то, чтобы взять.

* * *

Приехав поступать в институт, Тарас на пару недель завис в квартире Рашида и Пуханова. Он был знаком с Виталием еще по Киеву и впоследствии рассказывал мне всякие случаи, связанные с ним. Например:

— Да ты знаешь, какой он, Виталик? Идем мы с ним по мосту как-то, и он вдруг мне: «А слабо с моста прыгнуть?» И сам — р-раз! — и с моста прыгнул, представляешь? Я вниз заглянул, а высоко, страшно… Но на меня вся тусовка смотрит, я же для них как атаман, деваться некуда, и я перекрестился мысленно и прыгнул следом…

Затем Тарас переселился в общежитие, поступил на учебу, я взял его жить к себе в комнату… Прошла пара месяцев, и вот однажды я был в гостях у Рашида, разговор зашел про Тараса, и Рашид сообщил, что у них в квартире до сих пор стоит его чемодан.

— Я ему скажу, — пообещал я. — Тарас, наверное, забыл про него.

— Не надо! — всполошился Рашид. — Не надо ему говорить!

Я недоуменно взглянул на него.

— Понимаешь, — объяснил Рашид, — он его не любит!

(То есть, чемодан не любит Тараса.)

— Тарас его бросает… Не надо ему говорить!

Конечно, я поведал об этом разговоре Тарасу. Он посмеялся и сказал:

— Рашид молодец, одушевляет вещи…

Не знаю уж, забрал Тарас свой чемодан или нет. Вполне возможно, что и нет — он был большим пофигистом, и вещи его мало занимали. Вскоре к нему приехала киевская тусовка, с которой он отправился автостопом по стране… они несколько раз у нас бывали проездом и из одного такого путешествия Тарас не вернулся на учебу, продинамил сессию и вообще выбыл из института…

Так что дальнейшая судьба чемодана-эгоиста, не любившего своего хозяина, мне неведома.

* * *

Конечно, и про Тараса можно было бы вспомнить массу забавных историй. «План любит тепло!» — любил цитировать его Арсений, неизменно разражаясь при этом хохотом... Или про то, как поселившись у меня, он запихал за полог кровати всю свою одежду, в которой со временем завелась куча тараканов, и я был вынужден истреблять эту колонию, поливая кипятком. «Как ты думаешь, Саша, у тараканов есть свой король?» — спрашивал меня Костя Григорьев, иронично косясь на Тараса, по радио в это время звучал «Марш мышиного короля»… Или про то, как ему перепало от профессионального киллера, вышибалы из «Лиры» по имени Альберт, негласно обитавшего какое-то время в общаге. «Это — от профессионала», — гордо отвечал Тарас на вопросы о происхождении своего фингала…

В один из первых дней, когда Тарас поселился у меня, мы решили выбраться в «город» (как почему-то называли студенты центр Москвы, будто сами жили в деревне) и пройтись по магазинам. У недавно приехавшего из дому Тараса имелись какие-то финансы, которые он намеревался потратить на всякие нужные вещи. Дружной компанией (я, Тарас, Арсений, Таня Дашкевич, Лена Зуева) мы двинулись в путь.

По дороге Тарас и Лена рассказывали о том, как вчера ходили в кинотеатр, почему-то на фильм «Танцор диско» — вроде бы «измена», с точки зрения нормального неформала, что, впрочем, нисколько не волновало нашего «киевского панка».

— Я напишу пособие, — шутил Арсений, — «100 способов соблазнения Лены Зуевой». Один из способов — сводить ее на фильм «Танцор диско»!

В первом же магазине, который встретился нам по пути, — книжном — Тарас немедленно спустил всю наличность. Он радостно бегал от прилавка к прилавку как ребенок, которому впервые разрешили купить все, что ему хочется… И набрал целый мешок брошюр с шарадами и загадками, кроссвордами… вспомнилось название одной из этих книг — «В царстве смекалки» со всякими занимательными задачами… Мы только диву давались, глядя на него.

На обратном пути решили зайти в гости к Рашиду и Пуханову, которого Тарас по киевской привычке именовал «Пухом».

— Пипл! Мы к Пуху идем! — разорялся он всю дорогу.

— Здесь живут Пух и Пятачок, — веселилась Лена.

Зайдя в гости, Тарас тут же с воодушевлением стал демонстрировать Пуханову свои покупки. Тот оторопело разглядывал какое-то время всю эту шнягу и наконец изумленно спросил:

— Слушай, где ты набрал эту чушь?

— Вита-а-а-лик, ну ты не понимаешь! — обиженно возопил Тарас.

Веселье наше продолжалось всю обратную дорогу, что, впрочем, мало заботило Тараса, пребывавшего в самом радужном расположении духа.

Зайдя в нашу комнату, он расставил на полке приобретенные книжки и тут же о них благополучно забыл, более за все время своего пребывания в институте ни разу не притронувшись к ним.

 
* * *

Как-то выпивали в большой компании, где в числе прочих фигурировал и Новицкий в джинсовых шортах со срезанными штанинами.

Сидя на следующее утро с Володей Большим, думаем, где бы найти денег на похмелку.

— Может, у Новицкого спросим? (Он в ту пору торговал на Арбате.)

— Пошли!

Идем в комнату Новицкого. Дверь, как обычно, не заперта, в комнате типичный новицкий бардак. Прямо посреди комнаты на полу лежат шорты Ивана, будто он, войдя в комнату, телепортировался, как Терминатор, в другое время или пространство, одни шорты от него остались.

Всю обратную дорогу хохот Володи гулко разносился по коридорам общаги.

* * *

Однажды Новицкий приехал из родного города Ростова-на-Дону нарядный: в новеньком темно-синем плаще-крылатке с рукавами. Отворив дверь в комнату, он некоторое время постоял на пороге, задумчиво наклонив голову, как бы демонстрируя нам представительного себя. Затем повесил плащ в шкаф и забыл о нем (Иван вообще не любил подобную одежду, предпочитая "бомж стайл").

Когда в нашу комнату вместо него поселился Романенко, он обнаружил в шкафу эту забытую "крылатку" и пришел в восторг:

— У Вани оказывается такой классный твистовский плащ!

Напялил его на себя и расхаживал по комнате, приговаривая со смехом:

— Ай да Ваня! Вот так Ваня!

И не задумываясь присвоил плащ.

Спустя пару дней Новицкий встретил его в коридоре, подозрительно присмотрелся и сказал по-детски обиженным голосом:

— Это мой плащ!

Но Романенко сделал непонимающий вид и быстренько смылся.

Позднее одним из его коронных рассказов стала история про "поиски плаща" — о том, как Ваня приходил в комнату, и они вдвоем долго искали этот плащ (предварительно спрятанный Андрюшей), заглядывали в шкафы, под кровати...

Впрочем, через какое-то время Новицкий успокоился (или, кажется, Андрей отдал ему взамен свое пальто?), и Фраер опять стал успешно рассекать в сем "твистовском прикиде", который ему, кстати, очень шел.

В ту пору они часто играли с Андреем Спиридоновым в "морской бой", у их кораблей даже были имена собственные. Один из романенковских кораблей носил почетное имя "Плащ Новицкого".

* * *

Встретил как-то в коридоре Новицкого, который задумчиво поведал, что девушка Женя, торговавшая водкой, обещала ему бутылку, если он придумает название для издательства, которое она собиралась создать.

— Ваня, — сказал я ему, — помнишь, ты раньше стенгазету тут делал? А называлась она… помнишь как?

Новицкий не помнил (дело было уже в начале 90-х).

— «Парфенон», — подсказал я ему.

— Не может быть, — не поверил Иван.

— Она называлась «2-Парфенон-2», — уточнил я.

— А, вот так может быть, — засмеялся Новицкий и ушел. Вернулся минут через десять с бутылкой водки.

Заниматься издательской деятельностью было, наверное, самым страстным желанием Ивана в жизни. Сколько я его видел, он то выпускал общажную стенгазету (никого, кроме него, не интересовавшую, в сущности), то торговал на Арбате своими крохотными книжками (напечатанными слепошарым шрифтом на самой дешевой, едва ли не оберточной бумаге, помню одну такую, с очень бледной его фотографией, где Иван стоял на какой-то улице, дурашливо засунув палец в рот), то ехал в Прибалтику с каким-то «жестяным» рулоном, на котором виднелись оттиски книжных страниц (не знаю, как называется такой вид печати) — там, в Риге, у него был знакомый, работавший в типографии и, вероятно, он и печатал его самодельные книжки.

Вот и тогда, едва поступив на 1 курс, Иван решил осчастливить местное студенчество, учредив стенгазету, всю редакцию которой составляла, вестимо, его собственная персона: он был и главным редактором (безжалостно черкая рукописи тех, кто опрометчиво ему доверился), и художником (впрочем, не помню, чтоб он там что-нибудь рисовал, кроме названия газеты довольно корявым почерком…), ну, и прочая, и прочая… Сама же стенгазета представляла собой большой кусок ватмана, на который наклеивались вырезки из газет, журналов (порой довольно грязные клочки бумаги), изредка ее украшала машинописная страница с произведением какого-нибудь студента…

(Между прочим, вспомнилось, что именно в этой новицкой стенгазете впервые в Москве, а возможно и в СССР за пределами Ленинграда, стал публиковаться «Град обреченный» Стругацких. Это были вырезки из какой-то ленинградской газеты, где с продолжениями печатались отрывки из романа. Помню, что первый такой кусок был довольно засаленного вида и склеенный из обрывков, словно Иван нашел его на помойке, но последующие выпуски выглядели более опрятно, наверное, Ваня уже сам повадился ездить за ними в город на Неве и покупать…)

А название ее Новицкий объяснял тем, что раньше в институте была стенгазета «Парфенон», которую делало какое-то из предыдущих поколений студентов, давно когда-то…

Был в «2-Парфенон-2» даже кулинарный раздел, «шапку» коего венчал портрет некоего «Джона Кайфа» — фото неизвестного бородача в поварском колпаке, очень похожего на самого Новицкого, вырезанное им из какого-то журнала. Кстати, когда мы вознамерились изготовить маску Новицкого, то подумали, что хорошо бы иметь какую-нибудь модель, хотя бы фотку, глядя на которую, можно было бы рисовать портрет героя. И тогда мы вспомнили про «Джона Кайфа»… Жилин под каким-то предлогом выманил Ивана из его комнаты, а мы с Романенко в эту комнату, значицца, и проникли. Где Андрей принялся отвлекать соседа Ивана вьетнамца Чан Данг Хоа, заслоняя своим туловищем от него очередной номер Ивановой газеты — водруженный, как на мольберт, на стул большой лист ватмана, в правом верхнем углу которого был приклеен этот самый «Джон Кайф» («Вооружен рецептами китайской кухни!»), который я тихонечко и отодрал. Засим мы раскланялись с Хоа, пятясь, как в каком-то комедийном спектакле, задом к дверям… Который, конечно, все прекрасно просек и едва сдерживался от смеха, деликатно отводя взгляд. Кажется, он так и не выдал нас, потому что пару дней спустя Иван сообщил мне: «Нет у меня уже Джона Кайфа», — глухим, драматическим голосом, сурово потупившись, как об утрате близкого существа…

Некоторые номера открывали «передовицы». В одной из них, например, он поведал читателям о том, как пытался выпросить что-либо для газеты у некоего Васи: «На фиг, — по-английски ответил мне Вася», — писал Иван. В реалии это был Вася Цюпко, в то время увлекавшийся английским языком («Nothing!» — так он ответствовал) и мечтавший уехать за границу.

Впрочем, вскоре Вася передумал, пригласил Новицкого к себе в комнату и показал ему листок с каким-то своим рассказом. Будучи порой человеком довольно бесцеремонным, Новицкий вцепился в этот листок и, «потирая потные ручонки», тут же, прямо на глазах у Васи, принялся править текст. Надо сказать, что, в придачу ко всем своим «достоинствам», Иван считал себя хорошим редактором, к тому же упрям был невозможно, и в этих делах пробовать с ним спорить было пустой тратой времени.

Растерявшийся Вася попытался протестовать, однако Новицкий, ловко укрывая рукопись пухлой спиной, продолжал черкать ее вкривь и вкось. В итоге случилась безобразная сцена, когда обозлившийся автор выкрутил руку вредному редактору, повалил его на пол и отобрал злосчастную бумагу. Иван заверещал, подметая бородой пол, прибежал на крики Жилин и увел его.

Но после этого случая оскорбленный Новицкий разнес по общежитию слух, что Вася Цюпко — мент!

— Старик, я знаю! — доверительно рассказывал он очередному слушателю. — Меня много раз забирали в милицию, и я знаю, как они выкручивают руки. Цупко выкрутил мне руку как мент!

В сущности, это было серьезное обвинение. Слухи о том, что в институте на каждом курсе имеются информаторы КГБ, хоть и глухо, но циркулировали в компаниях, и некоторые подозрительные студенты пытались вычислить таких «кротов». А тут: «ментовская манера» выкручивать руки… да и поступил Вася как-то странно, не с нами в общем потоке, а с заочниками почему-то… и поселили его с иностранцем (эфиопом Демисом)… В общем, на Васю начали коситься.

Однажды ночью, болтаясь по общаге, мы с Романенко забрели в лифт, и Андрей, хихикая, нацарапал шкодливой ручкой на стенке лифта слово «цюпко»…

Каково же было наше удивление, когда на другой день мы увидели, что чья-то другая рука добавила к слову «цюпко» слово «мент»!

И началось! Каждый день в лифте стали появляться новые надписи. Поначалу кто-то (видимо, сам Вася) пытался их стирать, но потом махнул рукой… А надписи все обновлялись и добавлялись: «цупко мент!», «долой цупко!» и пр.

Как-то к нам в комнату забрел пьяный Цюпко, разговор зашел об этих «граффити», и доведенный, видимо, до отчаяния несчастный воскликнул со слезами в голосе:

— Ну, кто?! Кто мне мешает жить?!

Молчаливое лифтовое противостояние какое-то время веселило общественность, но со временем стало надоедать своим однообразием. А затем в жизни Ивана появились иные заботы и проблемы, заставившие его забыть и о «наскальной живописи», и даже о своей стенгазете. Успокоился и Вася. Однажды, когда я в разговоре коснулся этой темы, он засмеялся и сказал:

— Да это Ваня, конечно. Он же меня назвал «ментом»…

* * *

Одно время уроки физкультуры повадились проводить по вечерам в общежитии, на первом этаже. Наверное, оттого, что многие студенты довольно легкомысленно относились к данному предмету, и физрук Тычинин уже отчаялся уговаривать нас посещать занятия...

В этом общажном спортзале была шведская стенка, борцовские маты...

Рашид Ишниязов в ту пору (возможно, по армейской привычке, от которой еще не успел отойти) имел обыкновение совершать по вечерам пробежку. Но, как и все в жизни, он делал это как совершенно "специальный человек". Он прибегал в спортзал (с опозданием, вестимо) с зимней вечерней улицы, в клубах пара, искрясь от инея ("Вот приходит к нам Рашид, полумесяцем расшит", — иронизировал Костя Кравцов), садился на скамейку, стягивал кеды, надетые прямо на босы ноги, и вытряхивал из них снег... Тычинин глядел на него со смесью ужаса и отвращения...

Но даже спускаться на первый этаж многим студентам казалось "не царским делом", посещаемость была низкой... Помню, как, поймав на лестничной площадке, другой физрук Кирилыч журил старшекурсника Панфилова, мол, чего на занятия не ходишь? Тот отшучивался:

— Понимаете, там мячи в разные места попадают... я чуть инвалидом не стал...

Смущенный Кирилыч даже не нашелся, что сказать.

ПАРИЖСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЛЕШИ ЗОТОВА

(легенда из институтского фольклора)

Однажды Леша Зотов и его друг Серега Евин решили поехать в Париж. Кто-то, знакомый Зотова, прислал им приглашение (по-иному поехать за границу в те времена было сложновато).

И вот они сидят, выпивают в компании… Зотов говорит:

— Серега, поехали в Париж?

Евин отвечает:

— Поехали!

Сидят, пьют дальше…

Зотов опять:

— Серега, поехали в Париж?

— Поехали!

И так несколько раз.

Никто на это уже не обращает внимания, все думают, что какой-то пьяный базар…

И вдруг оба резко встают и уходят.

На другой день разносится весть, что они уже в Париже. А узнали об этом оттого, что Надя Нагорная, жена Зотова, ходила и жалобно расспрашивала всех: «А вы не знаете, как там в Париже насчет женщин?»

В общем, Зотов и Евин уехали. Прожили там пару лет. Как рассказывали, работали каменщиками на стройке.

Говоря об этом, многие ребята были уверены, что Зотов скоро вернется. «Леша вернется, — говорили ребята. — Может, Евин и останется там, но Леша обязательно вернется, он патриот!»

Потом Зотов действительно вдруг вернулся. Обстоятельства его возвращения описывали следующим образом:

Однажды Леша Зотов зашел в какой-то парижский бар. Купил коктейль, выпивает… И вдруг за соседний столик садится компания русских, которые начинают плохо говорить про Россию… Леша слушал, слушал их разговоры, затем подошел к ним, объяснил им, кто они такие, и избил всю компанию. Вызвали полицию. Леша Зотов избил полицейских. Вызвали еще больше полиции, чуть ли не целое отделение прискакало, но даже целой толпой они не могли схватить разбушевавшегося Зотова… В конце концов полицейские наставили на него пистолеты и предложили ему пойти с ними, иначе они его пристрелят. Ну, ладно, Леша пошел с ними. Привели его в отделение, там с него пытались снять рубашку, но Леша стоял, сцепив руки, и они даже рубашку с него не смогли снять…

Посадили его в карцер, продержали там несколько дней. Затем вызвали и сказали: «Или уезжай к себе в Россию, или мы тебя тут посадим в тюрьму». Леша, разумеется, предпочел уехать домой.

На заработанные за это время деньги он купил машину, холодильник, множество подарков знакомым и родным. Сел в машину и поехал через разные границы на родину.

На границе России его задержали на таможне. Оказалось, что за купленный за границей автомобиль полагалось заплатить огромную пошлину, чуть ли не дороже стоимости самого автомобиля. А у Леши уже почти не осталось денег, все он потратил на подарки.

В общем, он оставил на таможне машину, взвалил на спину холодильник и пошел пешком в Россию… (В реале, конечно, просто на поезд сел.)

Я его видел вскоре после возвращения. В то время они с Надей жили уже в Москве, работали в какой-то церкви (Леша рабочим, Надя поварихой). Леша как-то заезжал в общагу, стоял на кухне, в футболке-безрукавке, помешивая суп… Увидев его, я был удивлен. Он и прежде был мускулистым, но работа парижским каменщиком превратила его в настоящего монстра, у которого руки были такой толщины, как у обычного человека ноги.

Тогда же я, кстати, бухал с Закиром Дакеновым, вернувшимся в общежитие после нескольких лет отсутствия. Он тоже встретил Зотова и пораженно говорил мне: «Что это с ним? Он же раньше не был таким!»

Вспомнилось еще, как Рашид Ишниязов рассказывал, что в ту пору у него в комнате стоял телевизор, одолженный им у Кости Кравцова, переехавшего «в город». И вот однажды Надя Нагорная уговорила Костю подарить этот телевизор им с Лешей.

Леша пришел в общежитие, водрузил телевизор на плечо и пошел. Рашид засуетился: «Леша, Леша, может помочь?»

Зотов презрительно посмотрел на него и сказал: «Я холодильник таскал!»

Пораженный Рашид сразу отстал.

Примечания Сергея Евина:

Много было смешного — самарский хулиган в Париже... Сидим как-то ранним весенним утром у Лионского вокзала, небритые, похмельные, жуём чёрствые круасаны, взятые в раздаче для клошаров... Мимо проходит французский мальчик лет одиннадцати.

— Бон апети, месье!, — дружелюбно-вежливо сказал нам мальчик.

— Пошёл нахуй! — мрачно-обречённо, достойно ответил русский патриот, замечательный прозаик Алексей Зотов дерзкому вызову западной цивилизации.

Холодильник таскал эстонский культурист Сергей Гамалет... Как-то шли с Лёхой — видим телек. Вроде рабочий. Возьмём? Возьмём. Жильё уже было. До него (время — ночь) — километра два. Лёха мужественно нёс с километр. Моя очередь нести. Несу метров двести, ставлю.

— Лёх, ну его нах, мож он не рабочий?!

Зотов заскрежетал зубами, но дальше мы пошли налегке...

* * *

Вспоминая иные наши «школярские хулиганства» (по выражению Нади Нагорной)…

На первом курсе мы одно время увлекались тем, что таскали отовсюду всякие таблички, вывески с дверей… Началось с того, что Жилин и Новицкий принесли указатель (большой такой, на оргалите) с нарисованной стрелкой: "Переход к Детскому миру, Центральному универмагу (ЦУМ), Большому и Малому театрам" — и повесили возле окна. И пошло-поехало… В кафе "Лира" мы украли надпись "Чистые подносы", в ЦДЛ стянули "Дежурного администратора", а как-то поздним вечером трое «юношей-разбойников» (я, Жилин и Романенко) под покровом темноты сняли висевшую возле арки неподалеку от общаги внушительного вида застекленную красную плиту — "Финансовое управление Кировского района г.Москва"…

Каких только табличек у нас не было! «Просьба закрывать за собой дверь» (на двери; «за» почему-то было зачеркнуто), «Не курить» (над которой висело фото курящего Высоцкого)… и пр. и пр. Двоюродная сестра Жилина, работавшая в каком-то московском НИИ, узнав о нашем «хобби», подарила нам целую охапку табличек «на все случаи жизни», но к тому времени их у нас уже столько набралось, что даже вешать стало лень…

Однажды, забредя на подвальный этаж (ну, где душевые были), мы обнаружили висевшую на стене «Схему включения насосов при пожаре», старательно вычерченную на листке бумаги карандашом под линейку и помещенную под стекло в самодельную деревянную рамку, и не задумываясь присвоили ее.

Спустя несколько дней в общежитие пожаловал некий проректор, в сопровождении свиты обходивший комнаты студентов, проверяя, в каких бытовых условиях они живут. Зайдя в нашу комнату, он тут же уперся взглядом в «Схему» и воскликнул:

— Эт-то что такое?

— А, это мое! — обрадовался комендант Рамазан, хихикая снял табличку и унес…

Был у нас еще такой искус — стащить увиденное где-то в городе здоровенное колесо с надписью "Шиноремонт". Гостивший в ту пору в общежитии киевлянин Андрей Домбровский (деятель известного тогда общества «Литературный террор», друг Пуханова) — бородатый великан в кирзовых сапогах (Пуханов шутил, что у него три кирзовых сапога, третий, вероятно, был между), узнав об этом, говорил:

— А зачем оно вам? Вот есть у меня знакомый по фамилии Шин, давайте ему подарим…

Имелись также в нашей комнате найденные случайно разные головные уборы: оранжевая строительная каска, армейская фуражка, фуражка суворовца (с красным околышем и белым верхом), которую некоторые принимали за «ментовскую»…

Как-то мы сняли в лифте жестяную табличку с техданными лифта:

«Пассажирский лифт
Ответственный
тов. _________
Грузоподьемность 320 кг. 4 чел.
Заводской № ______ Телефон _______»

Отрезали верхнюю часть таблички, вписали: «Арсений», «602» (номер его комнаты) и прикрепили табличку к околышу армейской фуражки. После чего торжественно презентовали фуражку Арсению. Арсений захохотал и сказал:

— Нет, я совершенно не возражаю, потому что это действительно очень смешно…

Правда, фуражку он себе почему-то не забрал, она так и осталась в нашей «коллекции»…

* * *

На первом курсе наша комната (я, Жилин и Романенко) дружила с семьей Коли Еремичева и Ларисы Лоренц.

Мы часто пили у них чай, Жилин с Лоренц распевали их любимую песенку со словами "Не надо вспоминать, не надо вспоминать..." из репертуара Пугачихи... В общем, они всячески нас как бы поддерживали и помогали, в числе их заслуг можно вспомнить, что они подарили нам табличку "Место для курения" и зеркало... довольно большое, размером примерно с два машинописных листа, без всякой рамки, голое стекло, весьма обшарпанное — серебристое напыление с обратной стороны пообсыпалось и вообще оно имело довольно пожилой и потасканный вид, напоминая этим самого Колю. Так мы его и называли: "Коля". По утрам, прихорашиваясь перед "школой", Андрей приговаривал: "Щас в Колю погляжусь..."

В силу разных причин на первом курсе мы поменяли то ли 4, то ли даже 5 комнат... И вот когда, наконец, нашли свою постоянную пристань на 5 этаже (1 комнату на поворотом), стали туда заселяться, значит... Жилин к тому времени от нас уже отсеялся по непонятной причине... то ли он не хотел жить втроем, то ли начал обижаться на наши шутки с бегемотиком... Да! Еще ведь и бегемотик нам достался от семьи Лоренцов! Красный пластмассовый маленький бегемотик, к которому я довольно удачно смастерил очки из алюминиевой проволоки и получился — Жилин! И стали мы над ним подшучивать. Попивая пива в отсутствие Жилина, наливали кружку и бегемотику, укладывали его спать, накрывая журналом "Студенческий меридиан" с напечатанным в нем Сашиным рассказом "Брейкер" (ему дали в редакции "Студмера" целую вязанку авторских экземпляров, которые он раздаривал знакомым)... Жилин смеялся, порой вздыхал и говорил: "Уйду я от вас..." И вдруг действительно ушел к Мише Ершову... Так вот, заселились мы в ту комнату, в свою "последнюю обитель" институтскую (для меня на очном обучении она действительно стала последней), значицца... И обнаружили в стенном шкафу целые залежи пустых бутылок. Тут же, разумеется, стали планировать, что сдадим эти пузыри в прием стеклотары... Как вдруг в комнату зашел Коля ("А это я уберу" — типа убираться нам помогает) и стал складывать стеклотару в рюкзак... Мы не стали ему возражать (все-таки первокурсники, уважили старшего), и после того, как он ушел, я проворчал: "У-у, халява..." Андрей развеселился: "Халява! Коля Халява!" Так и появилось сие прозвище, впрочем, как видим, совершенно невзначай...

Коля об этом знал, но не обижался, хотя ворчал иногда, что вот, мол, вроде друзья, а обозвали меня...

До Ларисы он был женат на иностранке, болгарке, поездил с ней по Европе — Италии, Швейцарии... Но ему там не понравилось.

— Е.ал я Швейцарию! — ворчал он.

— Это как? — спросил Валера Бусыгин.

Смеялись...

— Коля художник, — говорил о нем Новицкий. — Правда, у него всего два рассказа, но в них он художник.

* * *

На этом фото Бусыгин еще худощавый. В то время, когда я его знал, он уже превратился в "литого сибиряка, законченного бродягу" (А.Коровин).

Валера был очень деликатным, даже стеснительным человеком, несмотря на мощную фактуру. Говорил негромко, с задушевной интонацией. В компаниях его почему-то называли "Бригадир" (не знаю уж, откуда это повелось).

В лето 1988 года я не уехал на каникулы домой (были в Москве некоторые дела). Нас там оставалось в общаге несколько: Володя Яковлев, Валера Бусыгин, Дима Фролов, Коля Халява (как же без него), иногда к Большому приходил Турапин, порой фигурировал Новицкий... Помню, как ходили по ночам с Валерой в таксопарк, однажды нас не выпустили вахтерши, и Дима Фролов полез через окно (он жил в комнате рядом с пожарной лестницей)... Вернулся с двумя парнями, которые сказали, что они солдаты в отпуске (действительно в армейских штанах, хотя и цивильных рубашках). Побухали с нами пару дней и исчезли так же внезапно, как и появились... Но за это время один их них успел подраться с Турапиным за право переспать с некоей толстой старшекурсницей.

Однажды мы стояли с Валерой у таксопарка, то и дело подъезжали машины, но, как назло, в ту ночь ни у кого из водил водки не было почему-то... Рядом с нами стоял еще какой-то парень, тоже желавший купить.

И Валера говорит парню:

— Вообще-то я знаю тут одну точку... Но дело в том, что я там давно брал бутылку в долг и так и не заплатил. Может, ты спросишь?

Парень согласился пойти с нами, все равно больше искать негде и ждать надоело.

"Точка" эта оказалась квартирой Володи-армяна в рабочей общаге (многие студенты, наверное, помнят этого бутлегера).

В общем, нашлись у Володи пузыри, и мы радостные побежали домой...

В сущности, нет никакой "морали" у этой истории. Беден был Валера, не от хорошей жизни он занимал и перезанимал... В пору нашего первого знакомства он одолжил у меня червонец и пропал. Спустя какое-то время я встретил его и спросил про долг, уверенный, что вряд ли он вернет. К удивлению, минут через 10 он постучался ко мне и протянул деньги. Если бы я тогда знал о его бедности и бродяжническом образе жизни, то и не стал бы напоминать. Думаю, он возвращал тем, кто именно напоминал, вновь у кого-то занимая...

Не знаю даже, стоило ли все это писать? Помню еще случай, рассказанный Рашидом. Как-то они с Валерой бродили по городу, думая, где бы достать денег на похмелку. Решили спросить у Леши Зотова, который в то время жил с женой в городе, в квартире от церкви, где они работали.

Осторожный Рашид поостерегся заходить, и к дому направился Валера. Дверь ему открыла Надя и, увидев его, "послала" в весьма грубых выражениях (вероятно, боясь, что Леша может запить с ним).

Рашид говорил, что Валера шел к нему по улице, буквально качаясь от горя и стонал:

— Еще никто, никогда в жизни так грубо со мной не разговаривал!..

Валера был актером, как-то рассказывал о киносъемках, показывал фотографию с кинопроб — крупный план бородатого лица, в шапке-ушанке... Кроме известных фильмов с его участием ("Иван", "Государственная граница"), можно еще упомянуть, что он пробовался на роль в фильме "Холодное лето 53-го" вместе с Анатолием Папановым, но почему-то не сложилось...

* * *

В комнате Вересова, над его кроватью, висел рисунок Димы с человечком, весело шагающим по стрелке, и надписью "Позови меня в даль светлую". Его сосед Армен Асриян пояснял, что стрелка ведет в жопу.

Захожу я однажды в их комнату, сидят за столом Армен и Арсений, играют в преферанс с "болваном". Вересов полулежит на кровати, наблюдая за ними (он тоже умел играть в преф, но играл очень редко, обычно лишь смотрел).

Арсений протягивает мне новое произведение Димы: рисунок, на котором были изображены три человека, сидящие за столом с картами в руках. И спрашивает:

— Узнаешь, кто нарисован?

У одного из них лицо было истыкано черными точками. Я присмотрелся и говорю:

— Ну, Армена я сразу узнал, такое заросшее лицо есть только у Армена.

Армен захихикал.

— А это кто такой носатый?

Все засмеялись.

— Не узнаешь, что ли?

— Арсений!

Посередине сидел анемичный юноша с желтыми волосами, в синей рубашке, через которого и через весь рисунок по вертикали почему-то проходила розовая линия.

— А это кто?

— А кто еще с нами обычно в карты играет?

Я долго не мог понять, наконец кто-то сказал:

— Да Коковин же!

— А почему розовая линия?

Арсений сказал шутливо:

— Ну, может он его хотел... Или тот его...

* * *

Большой любитель покушать Арсений тушил однажды на кухне мясо в горшочке. Для гурмана и эпикурейца Арсения процесс приготовления изысканного блюда был настоящим священнодействием, которому он отдавал предпочтение даже перед сексом («Как раз заходит на кухню N, хотел было сказать ей: "Может заскочим к тебе по-быстрому?" Но тут же — мясо!»)...

Ну и вот, когда процесс священнодействия наконец увенчался успехом, мясо наконец приготовилось... в желудке Арсения кипел сок, в голове играл туш... вдруг случился самый что ни на есть чуждый возвышенных, духовных стремлений, прозаический конфуз. Отлучась на минутку в комнату за полотенцем, в которое он намеревался укутать желанное блюдо и унести к себе... на обратном пути он неожиданно увидел в коридоре спину другого Арсения по фамилии К. с чем-то очень знакомым в руках... Рассказывали, что Арсений Я. гнался за Арсением К., но тот бежал очень резво в клубах пара из горшочка в руках (прямо как в "12 стульях" вор с кипящим самоваром, за которым гнался Полесов) и успел запереться в своей комнате, где стал спешно пожирать мясо.

Арсений в конце концов уговаривал того из-за двери хотя бы горшочек вернуть...

* * *

Вспомнилось, как Арсений несколько лет собирался отправиться в Америку. Каждый год собирался, рассказывал о своем дяде, жившем в Калифорнии (например, как тот ему звонил на домашний телефон, едучи в автомобиле, и восторгался: "Вот до чего у них техника дошла, не то, что у нас!" и пр.), который в этом году пришлет ему приглашение! Ну, раз в этом не получилось, так в следующем обязательно!

(Этот дядя еще писал ему очень длинные письма с обильными цитатами из стихов поэтов серебряного века (например Н.Гумилева "Капитаны", где упоминались некие драки с французскими моряками, и примечаниями, мол, "я тоже в этих драках участвовал".

Однажды мы с ним затарились пивом, засели в их комнате... Как вдруг пришла Таня Дашкевич, при которой нам как-то неудобно стало откровенно выпивать. Арсений, солидно восседая на стуле посреди комнаты, принялся читать вслух письмо дяди, которое только что получил. Дойдя до фразы "необходимо добавить...", он переглянулся со мной и сказал:

— Да, добавить совершенно необходимо!

И мы облегченно приложились к пиву. Арсений захохотал, после чего продолжил чтение и стал то и дело нарочно вставлять в письмо слова "необходимо добавить", и мы опять необходимо добавляли... Таня только грустно вздыхала, глядя на нас.)

Так вот, наконец, дядя действительно прислал приглашение, Арсений оформил все необходимые бумаги, получил заграничный паспорт... О том, что он едет в Америку, уже знал весь институт, некоторые студенты даже стали давать ему деньги на заказы (джинсы и т.д.)...

Впрочем, до этого события еще оставались месяцы. А пока что Арсений намылился домой во Владимир. Приехал на Курский вокзал, купил билеты на электричку Москва — Владимир (с промежуточной станцией Петушки), зашел в вагон, взглянул на часы... До отъезда оставалось еще минут 15, согласно графику. Арсений, человек аккуратный и наивно полагавшийся на аккуратность окружающего мира — графика винных магазинов, к примеру, и ругавшийся с продавщицами, если магазин неожиданно оказывался закрыт в неположенное время, — оставил сумку (с деньгами, документами и, главное, заграничным паспортом!) в вагоне и отправился в вокзальный буфет выпить кофе (тоже характерная для него деталь: почему бы цивилизованному джентльмену не употребить на досуге цивилизованно чашечку кофе?)...

Вернувшись на перрон аккурат через 15 минут, он с недоумением обнаружил, что состава нет — советская действительность манкировала собственным расписанием, показав ему железный зад уезжающей вдаль электрички... Можете представить всю гамму чувств, охватившую его, когда он увидел, что долгожданная Америка укатила от него по направлению Москва — Петушки...

Отзывы (0)

Написать отзыв

Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.