Уважаемые читатели сайта
«Дом Грибоедова»!

Зарегистрировавшись на сайте, вы получаете ряд преимуществ:
1. Вы можете писать отзывы к публикациям.
2. Вы можете получать уведомления на email о новых отзывах к интересующим вас публикациям.
3. Вы можете ставить оценки отзывам других пользователей.

Вход на сайт

Забыли пароль?





Регистрация

19 февраля 2015
 

Это было в 1989-м...

Условная попытка мемуаров
Дмитрий Вересов

Дон Кихот и Санчо Панса

Это было в 89-м... Прошлого века. В городе Москве, столице СССР.

Приближалось последнее (еще не знали, что последнее) Всесоюзное совещание молодых писателей. И нас, третьекурсников Литинститута, отправили на Воровского, в Правление СП СССР, дабы отделять в грудах присланных произведениях зерна от плевел.

Мы сидели на втором этаже в маленькой комнатке, заваленной рукописями, цинично бросая в центр комнаты заведомо графоманские творения, другие же осторожно складывали в стопки, шутили и попивали мануковский коньяк. Нас было человек семь-восемь, и вдруг в комнатку с треском ворвалась Нинель Шахова, тогда командовавшая культурным пространством программы «Время». То есть человек она была значимый и известный всей стране. Нинель оглядела нас, указала на Манука (армянина, высокого, с пышной иссиня-черной шевелюрой), потом на Веронику (обольстительную зеленоглазую блондинку с волосами до пояса), поразмышляла и поманила пальцем меня.

Строго промолвила: «Пройдемте во двор и снимем репортаж».

Мы вышли из комнатки под недоуменные и завистливые взгляды неотобранных однокурсников, спустились вниз. Во дворе стояли Сергей Михалков и Расул Гамзатов, удивительно похожие на Дон Кихота и Санчо Пансу. Нинель подвела нас к патриархам и расставила полукругом. Следом успокоила: «Говорите что угодно — звук не записываем. Мне нужен кадр: молодые авторы, в преддверии совещания, общаются со своими старшими коллегами. В смысле — набираются опыта».

Мы растерянно смотрели друг на друга. Было неуютно и непонятно — о чем говорить. Наконец Сергей Михалков обернулся ко мне: «А детские писатели учатся сейчас в институте?» Я по-идиотски помотал головой и ответил: «Нет». Решил, что слишком коротко. Промямлил: «Конечно, может, и учатся, но их никто не знает». Автор гимна и «Дяди Степы» удивленно поднял брови.

Опять зазвенела пауза. Расул Гамзатов, как истинный кавказец, развернулся к Веронике. Куртуазно обратился: «Как вас завут, дэвушка?» Та красиво присела в книксене и проворковала: «Вероника. Можно: Вера». Мне почудилось, что Расул сейчас пригласит Веронику в ресторан, но тот вдруг обернулся к Мануку. Он давно к нему присматривался: «Вы — азербайджанец?» В то время был как раз карабахский конфликт. Манук мрачно ответил: «Нет. Армянин. И этим горжусь». После этого общение вообще зашло в тупик.

Слава богу, Нинель Шахова захлопала в ладоши и закричала: «Снято! Всем спасибо!» Мы облегченно разошлись.

Уже поднимались по лестнице, как Манук обернулся ко мне: «Ты заметил их трогательное сходство с Дон Кихотом и Санчо Пансой?» Я кивнул. Манук помолчал и с грустной улыбкой сказал: «Только если Дон Кихот сражался с ветряными мельницами, то Сергей Владимирович всегда на них и только успевает подставлять мешки под муку».

Вечером в программе «Время» действительно был репортаж, где показывали нас. Бодрый голос Нинель Шаховой комментировал картинку: мол, молодые авторы расспрашивают своих старших товарищей о тайнах мастерства и те охотно делятся секретами.

Манука нет уже на этом свете, умер Расул Гамзатов, Сергей Владимирович сочинил новую редакцию гимна. Недавно и он умер.

Царствие им небесное. А ветряные мельницы все крутятся.

Укол и удар зонтиком

Девятое апреля. Только что в Тбилиси наши войска под предводительством неистового Родионова разогнали саперными лопатками митинг в центре города (кстати, это ноу-хау больше нигде и никогда не применялось). Теперь уже в центре Москвы, на Тверском бульваре, собрался митинг моральной поддержки грузинской демократии и осуждения кровопролития.

Мы с Валерой Бакировым (также студентом Литинститута) оказались на нем случайно. Пошли в кино, увидели толпу и, влекомые ювенальным любопытством, на свою беду подошли. Мы встали не в гуще народа, а на периферии, рядом урчали автобусы, набитые в меру агрессивными омоновцами. Напротив располагалось здание некрасовской библиотеки (двухэтажное, с треугольной крышей). Это — диспозиция.

Так вот, на коньке крыши удобно разместился молодой человек, который периодически выкрикивал антисоветские (апрельские!) тезисы. Дальше началось действие. Милиции надоело поведение смутьяна — его решили убрать с импровизированной трибуны. Это оказалось не так просто. Крыша двухэтажного здания — отнюдь не броневик. Подобраться к оратору можно было только с одной стороны, по самому коньку крыши. На ней нарисовались два милиционера и, опасно балансируя, стали приближаться к бунтовщику. Но тот оказался не робкого десятка. Он неожиданно вскочил и, выхватив длинный, с изогнутой ручкой зонтик, начал орудовать им как шпагой. Милиционеры остановились. «Зорро, давай! Мы с тобой, Зорро!» — орали снизу. Но и стражи порядка были не лыком шиты. Один из них умудрился-таки ухватиться за зонтик и вырвал его. Тогда молодой человек сорвал фуражку с милиционера, бросил ее вниз и как ни в чем не бывало уселся обратно на конек. Внизу стоял сплошной рев и хохот. Милиция уже не церемонилась. Не обращая внимания на свист и крики зрителей, они грубо, с пинками, уволокли парня.

Представление окончилось, и мы с Валерой собрались уходить. Но зонтику — уже другому — суждено было сыграть еще одну роль... Рядом с нами раздались сдавленные крики и подвывания. Мрачный, с хохлацкими усами омоновец тащил за волосы к автобусу паренька лет шестнадцати. Тот сучил ножками и, по всей видимости, очень переживал происходящее. Валера, человек сентиментальный и одновременно взрывчатый по натуре, в два прыжка оказался рядом и что есть силы треснул зонтиком (складным, японским, с тремя слонами) по голове усатого. Тот отпустил жертву, которая тут же, не поблагодарив, пронырливо скрылась в толпе. Зато на Валеру навалилось сразу несколько омоновцев и закинули его в автобус. Двери захлопнулись, автобус, победно гугукнув, уехал. Все это заняло несколько секунд — я не успел даже сдвинуться с места. У меня тоже в руках был зонтик, но я решил не испытывать судьбу, а отправился сообщить о происшедшем нашим друзьям.

В то время мы жили (я, Бакиров и еще три студента Литинститута) в огромной пятикомнатной квартире прямо в центре Москвы у Никитских ворот, на улице Алексея Толстого (довоенная и нынешняя Малая Спиридоновка). Сей удивительный факт объяснялся просто — мы работали дворниками, и пятикомнатная квартира была предоставлена нам как служебное помещение. Итак, мы отправились на поиски товарища. Обошли все близлежащие отделения милиции — Валеры нигде не было. Обескураженные, вернулись домой.

Вечером раздался дверной звонок. Открываем — на пороге стояла Валерия Новодворская. То есть тогда мы не знали, кто она такая, а узнали, лишь когда гостья представилась. Без приглашения Валерия Ильинична прошла на кухню. «Валерий Бакиров здесь живет?» — «Угу». — «Он арестован. Мы сделаем все, чтобы вызволить его из коммунистических застенков». У нее был странно вибрирующий, расползающийся голос, словно она озвучивала какого-то чудного мультяшного героя. «Ваш друг женат? Дети?» — «Вроде нет». — «Это хорошо. Революционер не должен быть обременен семьей». Мы переглянулись. Валеру кроме девушек, рассказов и написания киносценария ничего больше не интересовало. «Так. Если придут чекисты — не вступайте с ними в контакт». — «А как мы узнаем, что пришли именно чекисты?» Валерия Ильинична театрально рассмеялась: «Уж их-то вы сразу узнаете. Держитесь, ребята. Коммуняки обречены». Новодворская ушла.

Сережа Ганиев, бывший у нас в гостях, прокомментировал новость двустишием: «Тропической подобно птице, Бакиров мечется в темнице».

Через день появился Валера, осунувшийся и радостно-возбужденный. Все это время его держали в отделении милиции в Теплом Стане. Сидел он в камере вместе с «Зорро», как оказалось, аспирантом одного из НИИ. Несведущим входящим милиционерам про них говорили: «Там «зонтики» сидят». В деканат пришла гневная бумага, но дух свободы уже настолько воцарился в институте, что она была воспринята как благодарственное письмо. Больше всего Валера жалел о зонтике, который не вернули.

Любопытно, что Бакиров в один день превратился в ярого демократа. Общение с ОМОНом и аспирантом-фехтовальщиком стало роковым. Он забросил сценарий, девушек, студенческие гулянки и шатался по каким-то демократическим митингам, тусовкам, вступил в интимно-духовную связь с Валерией Ильиничной. На груди, как иконку, носил портретик Бориса Николаевича. Его либеральная эйфория продолжалась до 93-го года, когда он необъяснимо оказался среди защитников Белого Дома, но демократы уже орудовали не зонтиками, а разудало лупили из танков во имя гуманизма. Валера был пленен, и в ближайшем отделении милиции его методично обработали дубинками, может, те же самые омоновцы. Круг замкнулся, история зарифмовалась.

Мужской стриптиз в ЦДЛ

Учился в Литинституте поэт Илья Гребёнкин. Мне помнится, из Чебоксар родом. Илья писал четырехстопным ямбом километровые поэмы и жестко придерживался двух тем. Первая — это индийская, где активно-медитативно копошились бодхисатвы, Харе Кришна и прочие экзотические буддистские существа, вторая — космогологическая с рифмами «вечность-бесконечность» и «планета-ракета». Илья не пил, не курил, нам свои поэмы он читать остерегался, так как при первых попытках декламации был немедленно и безжалостно изгоняем из комнат. В сущности, несмотря на тараканы в голове, он был безобиден, и ничто не предвещало драмы, случившейся в Центральном доме литераторов.

Дело было осенью восемьдесят девятого. ЦДЛ торжественно и помпезно открывал сезон, выступать были приглашены известные поэты, прозаики, барды, музыканты. В зале, кроме литературного и окололитературного бомонда, присутствовали Раиса Максимовна Горбачева и жена индийского посла. Но вместе с организаторами вечера тайно к нему готовился и Илья Гребёнкин. Неукротимое желание выйти к миру со своими «философскими прозрениями» уничтожило остатки здравого смысла в голове бедного Ильи. Он решил не просто прочитать последнюю «буддистскую» поэму, а продекламировать ее абсолютно голым, символизируя соответственно абсолютное духовное просветление. Илья заранее изучил все входы-выходы на сцену, пробрался на нее за два часа до начала вечера, разделся догола и спрятался в тяжелых складках раздвинутого занавеса, где неподвижно простоял до самого начала действия.

Вечер начинался. Мы сидели с Сашей Бардодымом ряду в десятом. Саша, посвященный в грядущие события, наклонился ко мне и сказал: «Сейчас будет такое шоу! Умри, Вересов, такого ты не сделаешь.»

Концерт — так условно мы назовем мероприятие — вел Роберт Рождественский. Он торжественно поздравил зал с открытием сезона, отметил присутствие на вечере Раисы Максимовны в связке с женой индийского посла и пригласил на сцену Ахмадулину Беллу Ахатовну, дабы та пропела свои последние вирши. Ахмадулина вышла слева, и одновременно справа из складок занавеса выпростался совершенно голый Илья и неторопливо двинулся к микрофону. В руках он держал портфель, коим прикрывал причинное место. Белла Ахатовна застыла на полпути подобно жене Лота, поднесла руку к горлу, словно ее что-то душило, потом все же совладала с собой и метнулась обратно. Илья дошел до микрофона, развернулся к залу и отбросил портфель. Указав на свое мужское достоинство, спросил: «Вы думаете, что это? Это — член Союза писателей!» Засим воздел руки и начал бесстрастным ровным голосом читать:

«В горах, где Будда Гаутаме
Обрел смиренье и покой...»

Зал замер. Всё было настолько дико и неожиданно, что первые две минуты присутствующие пребывали в каком-то оцепенении. Все не отрываясь (и мужчины тоже) смотрели не просто на голого Илью, а конкретно на то, что находится ниже живота. А там было на что посмотреть. Гребёнкин же дочитал первую главу и, переведя дух, начал читать вторую. Жена индийского посла с жадным любопытством взирала на чтеца. Она искренне полагала, что так и было задумано по сценарию, что наша glastnost допускает и такую экстравагантность, к тому же при незнании русского языка ее слух ласкали родные Кришна и Шакья-Муни. Раиса Максимовна хотела увести гостью, но жена индийского посла не захотела покинуть третий ряд, откуда открывался чудесный вид на медитирующего поэта.

Тем временем зал опомнился, и возмущенный гул стал нарастать с каждой новой строфой поэмы. Илья уже читал третью главу. Почему-то никто не догадался отключить микрофон или сомкнуть занавес. Организаторы вечера метались за сценой, пытаясь мобилизовать приглашенных писателей эвакуировать Илью со сцены, но это, в основном, были люди преклонного возраста, а те, кто помоложе, не хотели компрометировать себя идиотской борьбой с голым поэтом на сцене Центрального дома литераторов. Были посланы гонцы к единственному милиционеру, дежурившему у входа, и за крепкими официантами из ресторана. В конце концов Илью вынесли с подиума. Вечер продолжился, Рождественский пытался сгладить всё шутками типа «Извините, мы одеты...», но все последующие выступления были уже слишком пресными по сравнению с бенефисом Гребёнкина.

Илью (думаю, по указанию Раисы Максимовны) упекли в сумасшедший дом на три года, после чего он уехал в родные Чебоксары. И все же он мог гордиться собой. Это был первый реальный мужской стриптиз на территории СССР, возможно, и ускоривший падение соответствующего строя, а главное, знойные женщины Индии смогли достоверно узнать о мужских достоинствах русских поэтов...

Ау, Илья Гребёнкин, где ты сейчас?

Примечание Вячеслава Ананьева:

Дима, маленькая, а то и нет, неточность. В психушке он не был. Его определили в Бутырку на полгода. После освобождения Илья жил у меня в комнате с месяц, так как я проживал один, а ему некуда было податься и я его приютил. В Бутырке он был за хулиганство. И то так мало потому, что Раиса Горбачёва попросила не судить строго. Ко мне он заявился с пачкой вырезок из мировой прессы, отреагировавшей на его концерт. Заметки были на разных языках. Даже на фарси. Илья этим был горд. Ну что ж, я считаю, что и Гоген своим ухом удивил людей в свое время. Я даже ему говорил почему он на сцене вены себе не перерезал. Было бы драматичней. Он хватался за голову и сокрушался, что не додумался.

Но к тому моменту предметом его интереса была блатная феня. У него были две толстые тетради, полные записей — расшифровок уголовного жаргона. Так вот Илья все донимал меня тем, знаю ли я какие тюремные жаргонные слова. Я ему говорил, он записывал. Надо сказать, что Илья хоть и был безобидным субъектом, но прилично навязчивым, за что и был мною изгнан на свежий воздух.

В начале 2000-х я случайно встретил его на Красной площади. Он был прилично одет. Рассказал, что в Семипалатинске у него магазин оргтехники и записывающих устройств, купил мне бутылку приличного коньяка и дал хорошую сумму денег.

Примечание Андрея Новикова:

В психушке Илья был, это я знаю, как его бывший сосед по комнате. Его после 40 дней отсидки в "Матросской тишине" отправили на два месяца в институт Сербского, а после закрытия уголовного дела он еще месяц лежал в психбольнице на ул. Ганушкина. Я ездил его навещать, но меня никуда не пустили.

Еще один любопытный момент. Из ЦДЛ его почему-то отпустили. Когда Илья вышел на сцену голым, вызвали наряд милиции, Илью задержали, но после небольшой беседы задержавший его майор милиции неожиданно сказал ему:

— Молодец, что евреям жопу показал, иди домой!

У Ильи был билет в Чебоксары, и он спокойно уехал. Взяли его в оборот, когда он через три недели вернулся в Москву.

В столовой Литинститута он с протестом выходил есть объедки после отчисления. Вошел в столовую с плакатом: "Доведен Литинститутом до нищеты". Зав. учебной частью Светлана прибежала к ректору Сидорову, дескать, Илья пришел с таким плакатом. Сидоров отреагировал великолепно:

— А разве он был богатым?

Примечание Татьяны Дашкевич:

Илья пришёл ещё в нашу общагу в костюме заключённого, бритый. В зале на 1 этаже было полно народу — то ли к нам приехал Вен. Ерофеев, то ли иностранные студенты устроили там фестиваль. Эти события были рядом, я могу перепутать. Илья попытался повторить свой подвиг, прыгнул на сцену и, безо всяких лирических отступлений про Будду, начал срывать с себя одежду, очень быстро. Но реакция наших студентов была мгновенной: не успел!

И ты, Брут...

Это было двухэтажное деревянное здание под номером шесть по улице Алексея Толстого, рядом с Никитскими воротами. Под номером четыре стояло уже трехэтажное, каменное, где в тридцатые годы прошлого века творил коммунистический граф Алексей Толстой. А в особняке под номером два в стиле модерн (дом Рябушинских, архитектор — Шехтель) в те же тридцатые принимал гостей, вплоть до вождя всех времен и народов, пролетарский писатель Максим Горький. Ветхое строение номер шесть также украшала мраморная табличка, которая утверждала, что в этом доме в 1904 году жил поэт Александр Блок. Табличка, в общем-то, лукавила, поскольку Александр Александрович Москву недолюбливал, тем более не жил в ней, но сразу после свадьбы с Любовью Дмитриевной молодые пробыли в гостях в этом доме две недели. Это был их как бы медовый месяц, во время которого на свою и общую беду в новобрачную влюбился поэт Андрей Белый, после первой же встречи написавший: «Мы с тобой сидели рядом, ты была вся в белом, я тебя касался взглядом, робким и несмелым...»

Окно моей комнаты располагалось прямо над табличкой, так что я периодически протирал мрамор специальной тряпочкой. И всем знакомым барышням самозабвенно внушал, что именно в этой комнате и была первая и последняя телесная близость поэта и его Прекрасной Дамы, что, возможно, было недалеко от истины.

Кроме меня в квартире номер один дома номер шесть обитало еще четверо студентов, но об этом я уже писал.

Я возвращался из театра в полдвенадцатого вечера, вышел на Садовой из троллейбуса. Грязная мокрая собака подбежала ко мне в гулком пространстве подземного перехода, как-то неловко ткнулась в ногу. Я почесал псину за ухом, она лизнула мне руку. Зашагал дальше. Пес какое-то время трусил рядом, потом отстал.

От Садовой до Никитских ворот было десять минут хода. Недавно выпавший снег успел раскиснуть, в воздухе висела липкая морось. Я уже дошел до подъезда, открыв дверь, собирался было шагнуть внутрь, как вдруг почувствовал взгляд. Обернулся. Пес сидел, как-то криво присев, и молча смотрел на меня. Просто смотрел. Оставить его на улице я уже не смог.

В квартире началась суета. Жены Димы Сучкова и Кости Кравцова соорудили таз с горячей водой, где безропотного пса успешно помыли, потом накормили его картошкой с колбасой. Стали придумывать ему имя, то есть пытаться реконструировать прежнее. Пес был когда-то домашним, на это указывал ошейник, так что кличка у него должна была быть. Мы перебрали все известные нам собачьи имена — тот ни на одно не реагировал. Кто-то сказал: «Цезарь». Глухо. Сучков обреченно позвал: «Брут» — и вдруг пес встрепенулся и подбежал к Диме. Так он стал Брутом.

А с именем Цезарь позже произошла довольно смешная история. Я вечером гулял с Брутом в соседнем скверике. Рядом вальяжный господин (тогда — товарищ) из престижной кирпичной двенадцатиэтажки выгуливал столь же вальяжного колли. Собаки были без поводков, ну и начали свою собачью возню. Вальяжный товарищ недовольно позвал колли: «Цезарь, Цезарь!» Я соответственно: «Брут, Брут!» Осознав комизм ситуации, начал хохотать. То ли хозяин Цезаря был без чувства юмора, то ли не знал историю, но он сурово ко мне обратился: «Прекратите смеяться и уводите свою дворнягу». — «Только после вас».

Кстати, Брут был не такой уж дворнягой. По каталогу мы определили его породу — тибетский терьер, он полностью подходил по всем характеристикам и экстерьеру. Брут стал ангелом-хранителем квартиры. Его место было в коридоре, в закутке у входной двери. Кто-то рядом с его ковриком повесил старый неработающий будильник, показывавший то ли семь утра, то ли семь вечера. Каждый из входящих гостей восклицал: «И ты, Брут?», а потом спрашивал у бессловесного Брута время. Напротив нашего дома располагалось посольство Республики Того. Над местом Брута был прикреплен кусок ватмана, на котором значилось: «Посол Республики Этого» и стрелка указывала на Брута.

Однажды он спас меня и Костю Кравцова от привода в милицию. Июнь. Мы праздновали мой день рожденья. Кончилось содержимое бутылок, кончились деньги в карманах. В моей комнате висела репродукция советской гламурной картины «Ленин во главе вооруженного восстания» в роскошной раме. Сейчас и не упомню — кто притащил ее мне. На картине (Серова или Иогансона — не суть) был изображен сидящий в зачехленном кресле Ильич. Ленин что-то торопливо писал на маленьких листочках. Вокруг него толпилось с десяток солдат, матросов и рабочих, сплошь увешанных, как новогодние елки, винтовками, маузерами и пулеметными лентами. Некоторые уже держали в руках исписанные листки и жадно изучали инструкции Ильича. Как-то я от скуки взял краски, кисточку и пририсовал всем стоящим персонажам картины яркие восточные халаты, черные бороды и чалмы. Оружия у них и так хватало. Картина приобрела какой-то мистический подтекст, получила название «Ленин во главе исламской революции» и пользовалась определенным успехом у моих гостей. Хотя мне уже она порядком надоела.

Возвращаемся ко дню рождения. Денис Новиков кивнул на репродукцию: «Может, Ленина продадим?» Я поддержал идею: «А что?.. На Арбате что угодно продать можно». Всей толпой идти не имело смысла, поэтому продавать отправились я и Костя Кравцов, прихватив с собой Брута. Арбат был в двух шагах, картину мы поставили на первый же оконный карниз. И тут же вокруг организовалась толпа. Костя охотно объяснял содержание картины, организовал аукцион. Цена уже дошла до шестидесяти рублей, как нарисовался милиционер. Он довольно быстро оценил ситуацию, кивнул на репродукцию: «Глумитесь?» Я промямлил: «Товарищ сержант, посмотрите — образ вождя не затронут». И зачем-то добавил: «У меня сегодня день рождения». — «Документы». Мы протянули студенческие билеты. Сержант бегло глянул на них, засунул в карман: «Следуйте за мной». Финита ля комедия. И вдруг Брут, ласковый, добрейший Брут, ощерился и, припав на передние лапы, зарычал на милиционера. Засим рык перешел в злобный лай. Сержант засомневался. Собака была домашней, на поводке, значит, в отделение надо было вести и ее. Да и народ активно принял нашу сторону: «Знает, на кого лаять!», «Лучше бы преступников ловили, чем именинников. » Брут не унимался. Сержант поразмышлял и вернул нам студенческие корочки, угрюмо напутствуя: «Чтобы больше здесь я вас не видел». Костя успел шепнуть щестидесятирублевому покупателю: «Встречаемся у «Праги». У ресторана мы и втюхали тому репродукцию. И в том же ресторане отоварились.

А ночью, косвенно благодаря Брута, я испытал ужас, ощущение которого помню и спустя двадцать лет. День рождения кончился. Гости — кто уехал, кто остался ночевать у нас. Я уединился с любимой девушкой в своей комнате. Ночью дверь тихо приоткрылась. Брут, место которого было в коридоре, иногда проникал в мою комнату переночевать. Я опустил в темноте с дивана руку — тот ее лизнул. Погладил невидимого пса: «Брут, иди спать на место». И услышал в ответ: «Спать-то я пойду, только пожрать бы мне, хозяин.» Я окаменел. Это было безумие. Мигом рухнули законы эволюции, построения мира и основы хоть какого-то здравого смысла. Я покрылся потом. Барышня безмятежно спала рядом. Ужас и отчаяние длились несколько секунд. И вдруг «Брут» обратился Денисом Новиковым, вставшим с четверенек: «Слушай, именинник, я уже почти до метро дошел, как нашел в джинсах четвертной. Вот, купил флакон у таксеров и решил продолжить.» Господи, каким же милым мне тогда показался Денис. «А ты что такой бледный? Думал, «белочка» началась?» — «Не то слово, Деня...» Ладно, в темноте я мог не разглядеть — кто пробрался в комнату. Ладно, на ощупь я мог спутать буйную шевелюру Дениса и лохматую башку Брута. Но голос, голос! Денис не просто сказал хриплым, а именно «собачьим», не человечьим голосом: «Только пожрать бы мне, хозяин.»

Через месяц я увез Брута в Петрозаводск, где он прожил потом у моих родителей десять лет. Как-то я приехал на дачу копать картошку. Стоял солнечный сентябрьский день, безветренный и ласковый. Листья берез медленно и нерешительно кружились надо мной, чуть дымилась земля, посеребренная утренним заморозком. Наверху таяло нежное машезерское небо. Ко мне подошла мама: «Дима, Брут, наверное, умирает». Я воткнул лопату в землю, пошел к дому. Брут, свернувшись на коврике, лежал на солнышке перед крыльцом. Я опустился на колени, погладил его — он открыл глаза, уже подернутые желтоватой пленкой смерти, лизнул мне руку. Как при первой встрече, в подземном переходе. Брут снова опустил на лапы морду, закрыл глаза. Через пятнадцать минут он умер. Но все-таки попрощался со мной.

Я закопал его за забором нашего участка, сверху привалил большой камень. Как когда-то квартиру на Алексея Толстого, сейчас он охраняет дачу. Пусть бестелесно.

Отзывы (0)

Написать отзыв

Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.