Уважаемые читатели сайта
«Дом Грибоедова»!

Зарегистрировавшись на сайте, вы получаете ряд преимуществ:
1. Вы можете писать отзывы к публикациям.
2. Вы можете получать уведомления на email о новых отзывах к интересующим вас публикациям.
3. Вы можете ставить оценки отзывам других пользователей.

Вход на сайт

Забыли пароль?





Регистрация

Сергей Вильевич Ганиев

(18.VI.1965 — 18.VI.2006)
Биография
Сергей Ганиев — поэт, переводчик, сын литературоведа и поэта Виля Халимовича Ганиева. Родился 18 июня 1965 года в Москве. Служил в армии. В 1989 году окончил Литературный институт им. Горького, а затем и аспирантуру этого института. Специализация — поэт-переводчик восточной поэзии.
Работал преподавателем литературы в колледже. В конце жизни был переводчиком английского языка в Генеральной прокуратуре РФ. Участвовал в ответственных переговорах Генерального прокурора, конференциях, семинарах, например, во встрече министров юстиции стран Большой Восьмерки. Сергей был полиглотом, кроме татарского и русского, владел также английским, фарси, арабским, турецким, узбекским, таджикским и др. языками.
Ушёл из жизни скоропостижно в результате инсульта в день рождения в 2006 году, похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище рядом со своим дедом, поэтом Ахмедом Ерикеевым.
Творчество
Работал в издательстве "Художественная литература", публиковал переводы и собственные стихи в различных периодических изданиях. При жизни поэта вышли две книги: "Край мечты" (1993) и "Орел и решка" (1995). Третью книгу "Время и стекло" (2009) издали друзья поэта уже после его смерти.
Сергей Ганиев — лауреат фестиваля "Третья Артиада" (27.06.1996 – 28.06.1997) за книги стихов “Край мечты” (М., 1993) и “Орёл и решка” (М., 1995).
Библиография
  • Край мечты. — М. : Рекламная библиотечка поэзии : Столица, 1993.
  • Орел и решка : Стихи и переводы. — М. : РБП, 1995.
  • Время и стекло. — М. : 2009.
Ссылки

«Это фотки из Сережиного личного альбома, который он сам составлял, и сам писал забавные подписи» (И.Ганиев)
 

Вячеслав Ананьев

Вспоминаю, как однажды я сильно запил в общаге. А у меня тогда девушка была Инна, которая играла роль гражданской жены. Жила она В Одинцово. Родители же её уехали на работу в Белград на пять лет. Отец её был завхозом в посольстве СССР в Югославии. Естественно жили мы с Инной зажиточно и денежка была. Но когда ругались, я уходил на месяц в общагу и пил там.

На этот раз Инна уехала к родителям в Белград на каникулы. Она училась в МАРХИ. Естественно, прямо с вокзала, после того как я проводил Инну и выслушал получасовой наказ вести себя нормально, я рванул в общагу, прихватив с собой водки, сколько выдерживал полиэтиленовый пакет. И вот в разгаре пьянки заходит ко мне раскрасневшийся Сергей Ганиев. Ему хотелось опохмелиться, а время полночь. И вот черт меня дернул сказать ему:

— Серега, а деньги у меня есть. Только они лежат дома, в Одинцово.

Он так воодушевился и говорит:

— Одевайся, пойдем такси ловить, составлю тебе компанию.

Короче, в ночь, без денег, ловим такси. Поймали, через час доехали до Одинцово. Я поднялся в квартиру, взял коробку из-под обуви, полную денег, положил её в целлофановый пакет и спустился вниз. Пришлось кружануть по Одинцово в поисках ночного магазина. Нашли. Затарились. Поехали в общагу. Чего только не взяли. И коньяк, и виски, и вино, и шампанское... Ганиев настоял на таком многообразии. Помню еще четыре коробки конфет. Одну бабке на вахте отдали за ночное беспокойство.

Так мы пили с Сережей, кто что хотел. А на утро на такси съездили в ресторан УЗБЕКИСТАН, пообедали. За соседним столиком с компанией сидел Егор Гайдар. Спросили у официанта, что Гайдар тут делает. Ответил, что он у них постоянный клиент.

Вот так мы бухали и все пробухали. Приехала Инна, нашла меня в общаге. Два месяца не прощала мне. А потом простила и я опять перебрался в Одинцово, подальше от алкашей.

С Сергеем Ганиевым мы очень плотно сдружились особенно в начале нулевых, когда он много денег получал и был собой, казалось, доволен. Хотя какая-то роковая грустинка в его облике мною всегда угадывалась. В то время он работал в Генеральной Прокуратуре. Зав. бюро переводов. Он много мотался по миру, принимал участие в допросах мировых мафиози разного калибра, как переводчик. А когда был в Москве и по выходным мы созванивались, встречались у него на Тверской.

И вот однажды пришёл я к нему, пошли мы и взяли 16 бутылок вина "Монастырская изба". Сергей несколько лет подряд предпочитал почему-то именно эту марку. Я же и до сих пор всеяден. И брал он всегда именно 16 бутылок. Я не мог понять его математику. Он же говорил типа того, чтоб сто раз не мотаться.

И вот заходим мы в его квартиру, а там сидит прокурор из Удмуртии, заместитель Генерального прокурора Удмуртии, со звездами. У меня ноги так и подкосились и я стал неразговорчив. Увидев это Сергей мне сказал, что это хороший парень, прислан в Москву для усиления расследования знаменитого дела о деньгах в коробках из-под ксерокса. Было тогда такое. Я прочитал стихи. Прокурору понравились. Немного попив втроем вина, мы с Ганиевым забрали остатки и пошли допивать в Сад-аквариум.

Пили, беседовали, смеялись как обычно. Я расспрашивал его об Омаре Хайаме. По нему он защитил кандидатскую. И вдруг Сергей резко встал и двинулся прочь.

А напротив нашей лавочки, на соседней дорожке сада, стояла ментовская машина и два здоровенных мента пытались силой в неё затолкать подвыпившего мужчину. Ганиев смело подошёл, показал свою очень крутую ксиву и потребовал отпустить мужика. Менты замерли, мужик пошел, качаясь, дальше, а Сергей велел ментам срочно сесть в авто и уехать. И когда второй мент замешкался, он дал ему пинка, тот быстро захлопнул дверь и авто уехало. Вот тогда я и узнал еще одно скрытое качество этого благородного человека. Его аристократизм и любовь к людям.

Зухра Буракаева

...Однажды мы были в гостях у Сергея Ганиева. Сталинский дом по ул. Тверская. Вся квартира была заставлена аквариумами. Сергей долго кормил своих рыбок — каких там только не было! Это продолжалось почти час. Мы уже устали восторженно восклицать из уважения к хозяину. В одном аквариуме плавала одинокая крупная рыбина. Ганиев подошел к этому аквариуму, сунул руку в воду, вытащил ее и протянул Стригалю. "Это закуска, иди, пожарь!" — сказал он. Стригаль не хотел губить живое, и жарил ее сам Сергей.

Андрей Лестер

А еще у него были пираньи, и когда Сережа проводил рукой над аквариумом, они выпрыгивали и пытались вцепиться в нее. "Вам так делать не советую", — говорил Сережа. У него также была КОЛЛЕКЦИЯ рыбных консервов, несколько сот банок. Ее показывали в передаче "Добрый вечер, Москва".

Сережа любил играть в кровожадность, для него эти игры были абсолютно безопасны именно из-за его безмерной врожденной доброты. Выпивая в общаге, он частенько доставал тяжелый охотничий нож и начиналась потеха — броски в дверь на точность и на втыкание-невтыкание... Потом он мог упасть на кровать и как бы не ворочать уже языком, но через полчаса звучала труба, и Сережа вставал и абсолютно трезвой походкой удалялся домой (не забывая аккуратно сложить и спрятать свой ножик).

Дмитрий Вересов

Сережа жил с братом в этой квартире, папа — отдельно, только иногда появлялся. В последний раз я выпивал с Сережей в 2001-м году, как раз перед Новым Годом, и зашел папа, и мы очень душевно посидели втроем. Еще у Сергея была коллекция пивных кружек — со всего света, и очередная бутылка пива наливалась в очередную кружку. Сережа все просил меня привезти из Карелии маленького щуренка, чтобы вырастить настоящую щуку в аквариуме, но так я ему и не привез. Рыбов он очень любил. Пусть денег в какой-то момент было мало, но прежде всего покупался корм для рыб, после этого — все алкогольное. О корме для себя мы и не думали. Еще было такое представление для гостей. В одном аквариуме у него плавали два пучеглазых уродца, так Сережа сачком из соседнего вылавливал крошечную беззаботную рыбку и бросал ее этим двум проглотам. Дальше описывать не буду. Некоторые барышни плакали.

Прочитал предыдущее и подумал — какой-то кровожадный Сережа получился. На самом деле, он был добрейший человек, с рыбками эксперименты проводил редко и, повторяюсь уже, очень их любил. Просто философски относился к их бытию — большие рыбы всегда будут кушать маленьких...

А еще Сережа был фанатом московского «Динамо», футбольного. Он помнил все составы «Динамо» с сороковых годов. И в конце восьмидесятых, когда мы общались тесно, он знал точно всех игроков, которые выйдут на поле, всю скамейку запасных, да вообще всё. У болельщиков «Динамо» был такой неофициальный клуб рядом со стадионом, там просто стояли мужики и обменивались информацией. Куда и Сережа ходил.

А я был болельщиком «Спартака», но нашей дружбе это не мешало. И как-то Сережа пригласил меня на матч «Динамо» — «Спартак», у него было два билета. Мы едем на стадион, и он предупреждает меня: «Дима, это трибуна болелов «Динамо», так что если «Спартак» забьет, не вздумай радоваться, тебя просто закопают там же. А сначала сильно побьют».

Поэтому весь матч я сидел как мышь. И всё равно вызвал подозрение, какой-то парень спросил у Сережи: «Че твой друг такой вялый?», а Ганиев отвечает: «Да он из деревни, в футболе не разбирается».

Матч тогда закончился вничью. Сережа еще раз как-то пригласил меня на футбол, но я не пошел, нервы себе трепать...

Бахыт Ганиева

Однажды мы привезли Вилю Халимовичу большую дыню и книги в подарок. Книги он взял, а от дыни отказался, помог донести до метро и велел забрать обратно, сказав, что мы молодые и больше нуждаемся в витаминах. А потом стал приносить нам яблоки с дачи, сахар. Просил нас с Мухаббат задержаться после семинара и, дождавшись пока все уйдут, отдавал нам принесённое. До сих пор с умилением вспоминаю это.

Мы с Сергеем обменивались кассетами с афганской музыкой, которую оба любили. И часто при этом использовали Виля Халимовича как курьера. Он посмеивался, говорил: «Чем заниматься такой глупостью, лучше бы...» А что лучше — не договаривал. А я стеснялась спросить...

Сергей с гордостью демонстрировал мне своих рыб, кормил их какими то омерзительными червями. Я повосторгалась для приличия, чтобы не обидеть Серёжу, но его привязанности к рыбкам я не понимала и не разделяла. А стихи у него хорошие, у меня где то лежат подаренные им самиздатовские книжки с его стихами.

Сергей был всегда галантный, руку целовал, шутил, что нам надо пожениться, мне и фамилию менять не придётся... После возвращения из Москвы я некоторое время переписывалась с Вилем Халимовичем. Он сокрушался, что Сергей ещё не женился. Об их смерти я тоже узнала лишь недавно. Жаль...

Ирина Мирзоян

С Сергеем Ганиевым я познакомилась в 1997 году в Генеральной прокуратуре. Я поступила туда на работу переводчиком французского языка, когда Сергей там уже трудился — делал английские переводы. В тот момент в отделе было шесть человек. Причем Сережа оказался единственным парнем среди барышень разного калибра, возраста и темперамента. Сергей вначале меня, шутя, запугивал: «Придется ходить в морги на опознания, в тюрьмы на допросы рецидивистов...»

С первого дня меня поразили в нем две вещи. Во-первых, он был по-настоящему остроумен. (Большая редкость, хотя шутить пытаются многие.) Остроумие было совершенно органичное, невымученное. Я даже считаю, что лучшие произведения Ганиева — это его дружеские беседы! Во-вторых, он постоянно стремился всем помогать. Будто цель себе поставил: облегчить нам жизнь. Например, у второй английской переводчицы Сережа всегда норовил забрать самые объемные и тяжелые тексты. Иногда я тоже пробовала перевести что-нибудь с английского. Сережа меня с радостью консультировал.

Отец его подрабатывал в Книжной палате и мог брать там кучи самых разнообразных книг. Сережа оттуда выбирал издания в соответствии со вкусом каждой из нас и дарил нам. Так у меня появилась целая библиотечка полезных французских пособий и просто всякая любопытная литература.

Генпрокуратура — место специфическое. Творческому человеку находиться там нелегко. У Сережи был свой мир: рыбы, растения, кошка, Восток. И вот потихоньку этот живой мир начал пробираться в скучные казенные стены. Появились у нас в кабинете аквариумы. В разные годы обитали там: пескари, зелёная цихлида и большой мрачноватый ротан (один сотрудник последнее название не понял и решил, что рыбу зовут «Братан»). Сергей говорил: «Добро должно быть с плавниками!»

Сергею с его живым характером было невыносимо торчать на работе с девяти до шести, барабаня весь день по клавиатуре (переводы мы делали в основном письменные). Частенько из конторы он попросту сбегал. Однажды в разгар рабочего дня отправился к какому-то своему знакомому, который жил почему-то в заброшенном доме. Мы же дисциплинированно работали. Через некоторое время зазвонил телефон. Вторая английская переводчица взяла трубку. Пару минут она слушала, потом повернулась ко мне и недоуменно пробормотала:

— Сергей спрашивает, можно ли принести крысу...

— Ну, — говорю я, — пусть тащит.

Мы были уверены, что это шутка. Часа через полтора, однако, дверь распахнулась и ворвался всклокоченный Ганиев. Рванул на груди куртку, а там крысиная мордочка с красными глазками. Так в нашем строгом учреждении поселилась крыска Муся (на всякий случай уточняю, что она была не с помойки, а декоративная, и подарил её Сереже знакомый из заброшенного дома). Помещалась она в аквариуме, куда Сергей насыпал опилки. Муську мы обожали, и жила она у нас довольно долго. Днём свободно бегала по кабинету. Правда, от большой любви ее перекармливали, несмотря на все старания Сергея ограничивать эти любовные проявления. Как-то раз он собрал некоторые свои стихи в импровизированный сборник под названием «Пять стихотворений, написанных до появления крысы».

Сережа фанател от восточной музыки. Я же была страшно далека от этого. Восток вообще казался мне однообразным, непонятным и диковатым, и никакого интереса восточная культура у меня не вызывала. Сережа имел большую коллекцию записей (особенно любил турецкую музыку), кое-что он приносил на работу и включал. Иранские певцы, египетские, таджикские, афганские, азербайджанские, естественно любимые турки и т.д. И мало-помалу мне стало очень нравиться, я почувствовала своеобразие этой музыки. Теперь я даже порой хожу на живые концерты традиционных восточных коллективов.

Иногда Сережа решал, что он нас замучил турками и иже с ними, и включал что-нибудь европейское, а в другой раз, наоборот, экзотическое, типа горлового пения. Прокуроры всякий раз удивлялись, заходя в наш кабинет. А от горлового пения просто шарахались. Вот такая прикольная атмосфера царила в отделе переводов Генеральной прокуратуры благодаря Ганиеву. (Между прочим, он утверждал, что не любит на слух свою фамилию, потому что ему слышалось «гони его!»)

Если я отправлялась в поездку, Сергей просил обязательно привести местную музыку. Я ему подарила египтян, крымских татар и мальтийцев. К последним Сергей особо проникся и говорил, что эта музыка (по звучанию похожая на сплав европейской и арабской) ему близка, так как и сам он полувосточный-полуевропейский человек. Часто он мне присылал электронные письма на тему: «сижу, выпиваю, обалдеваю под мальтийскую музыку».

Сережа давал почитать свои переводы ирано-таджикских классиков. Так я приобщилась и к восточной поэзии. Иногда он грустил: «Мечтал переводить стихи, а перевожу допросы русских мафиози». Порой сочинял что-нибудь забавное о нашей работе. Один стих назывался «Грустный монолог». Там говорилось, что все коллеги куда-то разошлись, и он остался в отделе один, а заканчивалось так:

А я, измученный, мечтаю
Лишь об одном спокойном дне —
Прокуратура вся на мне,
А я работать не желаю.

Сергей однажды мне написал: «Не по пути мне с большинством людей, с теми, которые могут пинать кошку, стрелять друг в друга, разбрасывать грязь, насиловать детей, хотят власти, хотят денег немеряно и т.д.»

Он рассказывал, как мечтал издать книжку своих стихов и название уже придумал — «Время и стекло», но в перестройку это стало невозможным. После смерти Сергея я составила такой сборник, и он был напечатан в память о Сереже под тем самым названием. В основном там шуточные стихи.

В прокуратуре я давно не работаю, но изредка встречаюсь с бывшими коллегами. Сергея мы всегда вспоминаем с огромной теплотой как талантливого и очень обаятельного человека.

Ирина Оснач

Сережа

Ганька, Серган, Ганди, Сергей, Ганискин (без Фантомаса), Ганс, жующий рыбку, Всегдаш (всегда Ваш) Сережа, Сережа Неколючая Ёжа, Гаганс, СереГанс, Дру Ганн, Сергеша… Это многочисленные имена Сережи Ганиева, им же самим и придуманные. На выдумки Сережа был горазд, он был одним из немногих, кто мог рассмешить меня – остроумно, искрометно, – и тут же смеялся сам: долго и громко.

 

Накануне, 17 июня, он несколько раз звонил и все говорил, говорил, не мог остановиться. Будто все время что-то важное забывал сказать. Потом, ближе к вечеру, по моему тону понял, что я устала, что я занята, попросил дать трубку моему мужу Валере, и они долго обсуждали какой-то матч.

На следующее утро мы с Валерой поехали к Сереже на Тверскую, чтобы поздравить его с днем рождения. Проехали полпути и повернули обратно – ехать было не к кому. Позвонил Игорь, брат:

– Сережа в реанимации.

 

Мы поехали в Новый Иерусалим. Но ни молитвы, ни свечки, ни слезы – ни-че-го не было услышано. 18 июня 2006 года Сережи не стало.

 

Он все знал про себя. Знал и то, что скоро умрет. Незадолго до смерти, весной, сказал мне:

– Не надо ко мне на могилу ходить.

– Да я и не буду. Я очень не люблю кладбища, ты же знаешь.

– Знаю. Ты лучше роман про меня напиши.

– Еще чего! Ну ладно, подумаю...

 

«Я же снова не уловил момент, когда здоровье прекращает свое функционирование, и начинается нездоровье. В результате не могу ни есть, ни пить (только теплое пиво) и скрючило что-то между почками и легкими. Даже за деньгами сегодня в прокуратуру не пойду.» (Из письма С. Ганиева)

 

За год до этого в апреле умер отец Сережи и Игоря, Виль Халимович Ганиев. На похоронах было много людей, с которыми Виль Халимович дружил и работал. День был холодный, мокрый, Сережа чувствовал себя плохо, но все время поддерживал Игоря, младшего брата. На следующий день я заболела – причиной тому было кладбище. Сережа знал об этом.

 

Виль Халимович для меня был человеком-книгой, такой образ – имею в виду его истинную интеллигентность, эрудированность, – и реальность. Реальность – потому что он обычно дарил мне книгу, когда я бывала у них дома на Тверской. Сначала классику, а потом, когда узнал, что у меня маленькая дочь – детские книги. И всегда был галантен, спрашивал, не голодна ли, начинал рассказывать о каком-то концерте, книге, выставке…

Сережа почему-то несколько с досадой и даже с ревностью относился к тем моментам, когда Виль Халимович говорил со мной, уводил меня в комнату.

Всегда, когда я видела Виля Халимовича, он был в приподнятом настроении, улыбался, и было ощущение… полета. Вот сейчас он захлопает руками и взлетит.

Критик, литературовед, поэт-переводчик, Виль Халимович переводил почти со всех тюркских языков. Был полиглотом и Сережа: английский, фарси, турецкий, арабский, узбекский, татарский…

В Литинституте у меня не заладилось с английским – я обращалась за помощью к Сереже, и он переводил довольно большие тексты – очень быстро, рассказывая что-то свое, тут же себя комментируя и хохоча.

 

Это, конечно, стихи. Но в них много самого Сережи:

«Я когда-то родился в Великой стране,
Умирать в невеликой приходится мне.
Был я вроде талантлив и чувствовал боль
За других – но ее потушил алкоголь.
Жил желанием женских и девичьих мест,
Но, увы, не нашлось ни супруг, ни невест.
Я считал, что в работе забыться смогу –
Забытья а ля я не желал бы врагу.»

На наш курс Сережа пришел из армии, если бы не армия, он был бы на два курса старше и учился бы в узбекской группе. На нашем курсе он был в таджикской группе.

Розовощекий, высокий, с черными кудрями, умен, остроумен, пижон, москвич – он был неотразим, да еще один за другим романы с моими однокурсницами… Однажды он приехал в общежитие к какому-то своему приятелю, того не оказалось дома, и Сережа зашел ко мне. Мы довольно долго говорили – я тогда восхищалась прозой Анатолия Кима (и сейчас восхищаюсь), – и Сережа был серьезен, говорил искренне.

Оказалось, что мы понимаем друг друга с полуслова, и похоже относимся к каким-то вещам. Несколько раз в то время мы оказывались в одной компании, и опять же находилась интересная тема или же Сережа читал свои стихи.

До сих пор вспоминаю, как мы ездили агитбригадой в Ташкент и Самарканд, Сережу там встречали, как почетного гостя, ну, и меня заодно привечали.

А потом заболела моя мама, а потом она умерла от рака, и меня вынесло горем совсем в другую жизнь, другое измерение. И мне было уже не до компаний, не до Сережи, я немного пришла в себя только к пятому курсу, когда уже надо было думать про дипломную работу, и что будет дальше – после Литинститута. Я была совершенно одна, близких родственников у меня не было, оставалось одно-единственное родное место – Камчатка.

 

«Родилась, жила и буду жить на Камчатке!» – так я сказала о себе на защите дипломной повести. Александр Евсеевич Рекемчук, на семинаре которого я училась, услышав это, отозвал меня в сторону и сказал, чтобы я не дурила и поступала в аспирантуру. Рэм, как мы его называли, папа Рэм, был и есть для меня непререкаемый авторитет, и я написала черновики двух рефератов для поступления – про романы Анатолия Кима и про театральность прозы Владимира Набокова.

И не нашла ничего лучше, чем уехать на Камчатку – как я себе объяснила, на лето, до аспирантуры, всего на пару месяцев.

 

Пара месяцев обернулась пятнадцатью годами жизни на Камчатке. Но зимой 1990 года я об этом не знала, и встречала в камчатском аэропорту Елизово агитбригаду из Литинститута: Машу Литвинову, Кондратия Емельянова и Сергея Ганиева.

Кондрат и Сережа были изрядно пьяны, и Сережа потом все время вспоминал мои слова при встрече:

– Ганиев, ты в своем репертуаре!

Оказалось, они с Кондратом решили, что надо меня вытаскивать с Камчатки в Москву, и приехали не только выступать перед рыбаками Камчатки, но и убедить меня поступать в аспирантуру.

Сережа потом долго вспоминал, как я угощала их трубачом – камчатским деликатесом.

 

«Прости за наглость, но, если ты помнишь наш разговор (и если еще появишься до великого переселения народов), то обрати внимание (если будешь в магазине каком, хотя ты не магазинная барышня, в смысле не ходок – как ходок женского пола, ходка? – по магазинам) на такую вещь как трубач в виде консервов. Был настоящим трубачом…

Это у меня ностальгия по 1990 году – Камчатка, маленькая кухня, бабушкин самогон, общежитие, Кондрат … незабываемо. И также мне интересны консервы из всякой редкой рыбы (нелососевой). Естественно, речь идет об одном экземпляре каком-нибудь.» (Из письма С. Ганиева)

Консервы – это для Сережиной коллекции консервов.

 

В Москву тогда я так и не поехала. С Сережей мы переписывались – еще бумажными письмами. Он и Вероника Кунгурцева поздравили меня, когда я вышла замуж. Вероника мужа моего не знала, а Сережа был знаком – Валера в 1991 году ездил к своим родственникам в Казахстан, и обратно по моей просьбе заехал в Москву, за теми моими вещами, которые оставались в общежитии Литинститута. Вместе с Серегой, как его называл мой муж, они славно провели время – выпили пива и сходили на хоккей.

 

«Привет, Ира! Привет твоим домашним людям и кошкам!

Я не пропал – но увы и не пан! Очень много дел – так всегда бывает после запоя.

А как Ира выглядит твой обычный день? Мой так: 4.30 подъем 5.00 пивусик 6.00 отбой 8.00 подъем 9.00-19.00 работа 19.00-00.30 пьянство 00.45 отбой. В отдельные дни из этого расписания исключается работа...» (Из письма С. Ганиева)

 

Несколько раз приезжала в Москву, и почти обязательным пунктом было – зайти к Сереже.

 

«Некто Сергей

Так ты приедешь! Очень хотелось бы с тобой пива попить и услышать последние новости! Я лентяйничаю.

Не стремись на все мои письма отвечать – разве я не понимаю, что ты занятой человек. Я-то по жизни сижу себе в компе., что мне еще делать, вот и пописываю эпистолы!

Жму руку, Валеру целую, Дусе привет, пусть выздоравливает.» (Из письма С. Ганиева)

Дуся – наша кошка, она тогда болела, и пожелание Сережи исполнилось, Дуся выздоровела. Мы переехали в Подмосковье вместе с Дусей, Сережа очень серьезно отнесся к ней и разговаривал с ней на кошачьем языке. А уж как он любил свою кошку Джинни!

 

Несколько раз он начинал другую, трезвую жизнь.

 

«Привет, Ира!

У меня очередной трудовой период, трезвый притом. Хотя на Новый год… В принципе буду для кошки готовить гуся, но 30-го надо мне купить акулу килограммов на пять… Сам заказал, теперь назад хода нет. Впрочем, она, ясное дело, мороженая, и подождет своего часа. Хотя час ее, как я понимаю, пробил несколько ранее…

Не сразу ответил тебе, ибо полетело питание у модема, но вчера брат его бесплатно заменил.

 

Я еще прикупил турецких дисков и теперь слушаю под работу.

Теоретически мог бы еще что-то взять, я, когда трезвый, работаю с удовольствием. Тем более, в конце января из Стамбула должны мне привезти еще 50 дисков. А это не менее 15 тысяч. Котя меня радует, ест все, что дают, сегодня вот ела со мной пельмени. Вчера выпила целую пиалу ряженки!

На юго-востоке Азии всякие тайфунно-цунамные страсти-мордасти. Надеюсь, от Вас это достаточно далеко.

С Новым Годом пока не поздравляю, по-моему, рановато. Кстати, у меня уже лет без малого двадцать существует привычка выпивать рюмочку в 15-00 по Москве. Догадайся, почему?» (Из письма С. Ганиева)

Потому что в это время, в 15-00 Москвы, в Петропавловске-Камчатском полночь…

 

В 1996 году мы с дочкой ездили в Болгарию – через Москву. Первым делом в Москве поехали в гости к Сереже. Тогда-то моя дочка Саша и получила в подарок первые книги от Виля Халимовича. Сережа старался, как мог, делал все, чтобы Саше не было скучно: дал ей попечатать на пишущей машинке, включил восточную музыку, сбегал в магазин и купил фрукты… Но Саша, которую потрясла поездка в метро (не видел ребенок до этого метро! С Камчатки ведь приехала!), торопила меня:

– Поехали на метро!

Сережа никак не мог понять, зачем ей метро, объяснял, что она с мамой поедет на такси, это гораздо удобнее, он даст деньги…

Саша успокоилась только тогда, когда он разрешил ей покормить маленького осетра, который плавал в одном из аквариумов.

 

«Надеюсь, Саша, московское метро тебе понравилось, и однажды ты скажешь, что оно тебе надоело, на всех станциях ты была и так далее, и надеюсь, это будет скоро.» (Из письма С. Ганиева)

 

Так и произошло. В 2005 году мы переехали в Подмосковье, и Сережа часто приезжал к нам в гости, и разговаривал с подросшей Сашей, которая просила его помочь с переводом на английский, и они договаривались вдвоем поехать на птичий рынок, чтобы купить все необходимое для аквариума с рыбками – аквариум Сережа подарил, обещал подарить и рыбок…

Не успел. Пустой аквариум долго стоял на балконе, пока не разбился.

 
«Я приветствую Вас, о Ирина, Валерьяна жена Литвякова,
И истории пьянок старинных вспоминаются мне бестолково –
Что-то было мне кажется в Лите, что-то было уже на Камчатке –
Неизменны, как не говорите, человека из Лита повадки.
Лит не тот… Он умыт и причесан, он утратил свое первородство,
Я себя ощущаю Портосом, был Атосом бы, если б не скотство.
(…)
Брат и кошка смуряют на даче, к ним приходят коты – это явно,
Я допился, мне нету удачи, да и не было вовсе – подавно.
Но еще я надеюсь – не осень, ну а осень – тогда не ноябрь,
И мы пить навсегда еще бросим. И вперед энтомологи –
Фабр».
(Из письма С. Ганиева)
 

Я долго собиралась написать про Сережу, сначала мне казалось – подумаешь, всего пару страниц… Потом нашла папку в компьютере, где лежат письма Сережи… и я услышала его голос, смех, и у меня заболело сердце.

 

«Еще не старик, уже не Хоттабыч. Валера – молодец, а мы навсегда испорчены Литом (…)

Папа мой тоже молодец, всегда (то есть никогда) не теряет оптимизма.

А я склонен к депресняку, нетяжелому такому. Дело в том, что у меня своя версия, о том что мир гибнет – на Камчатке это может и не заметно, а в Москве ты поймешь это со всей ясностью.

Опять-таки мучает разница между тем, чем я хочу казаться, и тем, что я есть в натуре. А в остальном прекрасная маркиза – все хорошо, все хорошо. Сережа Неколючая Ёжа» (Из письма С. Ганиева)

 

Но всему приходит свое время, роман, о котором говорил Сережа, я еще не написала, пусть пока будут эти несколько страниц.

 

Сережа снился мне совсем недавно, перед Новым годом – я в квартире на Тверской, на кухне. А там за столом сидит Сережа.

Стою в нерешительности и смотрю на него, потому что знаю – он умер.

– Можно, я сяду? – спрашиваю.

– Я и сам хотел тебя об этом просить!

И когда я сажусь, он нагибается ко мне и говорит:

– Это все неправда, посмотри на меня, я живой, дурочка!

 

«Ты же знаешь, у кошки семь жизней. Я вовсе не пытаюсь тебя дезинформировать и приободрить там где, не надо. Но все-таки верьте с Валерой в лучшее.

Как человек, у которого все в семье умирали от рака (у нас не бывает сердечных болезней), я само это слово очень не люблю.

Даже занимался психотерапией. Купил себе рака в магазине Рыба, и дружил с ним. Это было года три назад. К сожалению, в один из дней я напился (…) потом болел головой с похмелья, раку воду не менял, короче, мы его потеряли. Помер бедный, они любят чистую воду.» (Из письма С. Ганиева)

 

(Благодарю Игоря Ганиева, который помог мне с уточнением некоторых подробностей и поддержал меня, когда я писала этот текст).

Отзывы (0)

Написать отзыв

Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.